Читать онлайн "Деревянные четки" автора Роллечек Наталия - RuLit - Страница 6

 
...
 
     


2 3 4 5 6 7 8 9 10 « »

Выбрать главу
Загрузка...

Луция взглянула в зеркало, которое отразило ее худенькую фигурку в ночной рубашке, и вдруг лихорадочно закрыла лицо руками и задрожала всем телом:

– Нет! Нет! Никогда!

Я быстро поднялась и уселась на кровати.

– Что с тобой? Ты что-нибудь увидела? Признавайся!

Луция отняла руки от лица и с усмешкой ответила:

– О нет! Мне просто показалось, что я вижу в зеркале панну Янину. Она стояла там и смотрела на меня. А на самом деле это была не она, а я, только совсем, совсем на нее похожая.

У меня мороз пробежал по коже от страха. Я с опаской посмотрела в зеркало и спросила шепотом:

– Но ведь ее там не было, правда?

Луция повела плечами:

– Конечно! Какая-то ты наивная. Я ведь в конце концов в привидения не верю.

Я снова улеглась в кровать, однако не была убеждена так твердо, как Луция, в том, что, кроме нас, в комнате никого нет. Меня совершенно не удивило бы, если бы из зеркала вдруг вышла панна Янина и начала бы читать нам нотацию за разговоры среди ночи.

– Ты думаешь, что ее нет где-нибудь поблизости и она не слышит того, о чем мы говорили? – спросила я с тревогой сестру.

– Нет, откуда же, – совершенно серьезно ответила Луция и затем, словно догадываясь о моих опасениях, добавила: – А в зеркале ее вовсе не было. Вовсе! – Она нахмурила брови и, возвращаясь к прерванному разговору, сказала суровым тоном совершенно взрослого человека: – Временами мне ужасно жаль ее, хотя она и не отдает себе отчета в том, что дворец поступил с ней жестоко и несправедливо. Однако не сомневаюсь, что она сама всё же очень сильно виновата. Виновата в том, что совершенно не пыталась защищаться. А она обязана была защищаться!

– От кого?

– Боже, боже, – вздохнула Луция, – какая же ты еще глупая! – И, покачав укоризненно головой, она вновь улеглась в кровать.

А уже через минуту я услышала ровное дыхание спящей. Счастливая! А я вот долго-долго никак не могла уснуть. Всё смотрела в угол, где поблескивало в полумраке зеркало, и казалось мне, будто перед ним продолжает и сейчас стоять худенькая девочка в ночной рубашке, а из зеркала смотрит на нее карающим взглядом неподвижная, долговязая фигура, очень похожая на одну из блаженных великомучениц, изображениями которых обычно разрисовываются стены костелов.

Долго еще в моей разгоряченной голове бродили тревожные, беспокойные мысли. Уже рассветало, когда я, измученная, уснула.

На следующий день шел дождь, и наша опекунша прислала нам с горничной годовую подшивку «Голоса Кармеля».[16] Мы швырнули ее в шкаф и начали играть в картонное домино на воскресную порцию компота.

Больше всего нас допекало наше полное одиночество. Когда мы с Луцией приходили на кухню, веселые разговоры, словно по команде, прекращались, все смотрели на нас с нескрываемым любопытством, а когда мы выходили, то за нашими спинами раздавались приглушенные смешки и остроты в адрес Луции: «Эта не иначе как из морской пены сделана. Того и гляди растает…» Лишенные возможности играть с детьми баронессы, которых мы видели очень редко и лишь издалека, мы подружились с дочерью кухарки.

Идя на обед, мы каждый раз видели Маринку в прилегающем к кухне помещении, где она, склонившись низко над столом, аккуратно складывала, взбрызгивала водой и скатывала в трубку выстиранное белье. А несколькими часами позже глухой стук извещал, что Маринка усиленно работает скалкой и бельевым катком, беспрерывно гоняя его по столу взад и вперед. После полудня стук прекращался, а прикухонный коридор наполнялся чадом от тлеющих углей. Маринка раздувала утюг, гладила белье, штопала, укладывала и подсчитывала, а вечером разносила его в огромных корзинах по бельевым шкафам.

Половину тесной Маринкиной комнатушки занимала кровать, на которой под самый потолок поднималась гора белоснежных подушек. А другая половина была занята огромным комодом, наполненным всевозможными сувенирами из Ченстоховы,[17] алтариками, «святыми фигурками», бархатными подушечками с вышитыми на них сердечками и терновыми венцами,[18] подсвечниками, высохшими букетами цветов, обильно припудренными пылью. На стене, прикрытая простыней, висела одежда, а возле печки стояла тумбочка с тазом и кувшином для умывания.

– Ну, говори, Маринка, сколько выгладила сегодня? – обычно спрашивали мы, входя к ней.

Маринка тут же отвечала:

– Постельного белья – для трех комнат, так как скоро приезжают гости – господа из Домбровы, да детского сколько…

Или:

– Рубашки для ясной пани и нижние юбки для старшей ясной пани…

Только после этого и начинался, собственно, наш визит. Мы садились на скамейку между окнами, и Маринка подсовывала Луции альбомчик, вытащенный из ящика комода.

– Нарисуй что-нибудь красивое…

Под «чем-нибудь красивым» она подразумевала заход солнца, белых лебедей на тихом пруду, парочку голубей с алыми розами в клювах или надгробный камень с изображением ангела и надписью: «На память».

Когда рисунок был готов, она просила:

– А теперь раскрась его.

Карандаши были у Луции лишь трех цветов: красный, синий и желтый. Поэтому больше всего удавался ей заход солнца, а хуже всего – лебеди или надгробный камень.

Затем альбомчик снова исчезал в ящике комода, а его место занимала толстая тетрадь. Растягивая слова, старательно выводя мелодию, Маринка начинала петь записанные в эту тетрадь песни – об «Эрвине из розовой беседки», о «Девушке, покинутой любимым», о «Двух хризантемах на могиле возлюбленной»…

В теплой, уютной Маринкиной комнатушке пахло скукой, чистым бельем и свежим тестом, а в нашей комнате было холодно и темно. Луция, которую совершенно не трогала судьба Эрвина из розовой беседки, набрасывала в тетради портретик Маринки: красивая голова, обрамленная густой черной косой, широкий лоб, слегка вытаращенные глаза. Не могла Луция только передать с достаточной достоверностью цвет ее стекловидной, нездорово поблескивающей кожи, похожей на кусок слишком наутюженной полотняной материи.

Когда сумерки заползали в комнату и она погружалась в полумрак, Маринка, не зажигая света, просила:

– Ну, а теперь пусть Луция что-нибудь расскажет. Только чтобы это было страшно. Я очень люблю, когда страшно.

И Луция, читавшая дома огромное количество книг, выискивала в своей памяти необыкновенные сказки и удивительные приключения, которые должны были удовлетворить желание Маринки. А Маринка, пожирая блестящими глазами Луцию, то и дело повторяла:

– Еще, еще, пожалуйста! Я очень люблю, когда страшно…

***

– Тебе, Луция, нравятся новые гардины в салоне? – неожиданно спросила Маринка, когда через несколько дней мы снова навестили ее.

– В каком салоне?

– Ну – в белом. Ты не знаешь?! Ясна пани купила хорошенькие гардины из чешского шелка. Они так идут к новым обоям… Видела?

– Нет. А ты почему об этом спрашиваешь?

– А потому, что ты, Луция, никогда не рассказывала, как тебе нравятся господские комнаты. Моя мать говорит, что такого богатства, какое в салоне нашей ясной пани, она нигде не видела. Ты, Луция, наверно, слышала, что горничная плетет обо мне всякую чепуху. И всё это для того, чтобы выслужиться перед ясной пани. О, эта горничная ужасно любит подлизываться! Даже к панне Янине, которая, по правде говоря, вовсе и не господского происхождения. Этакой замухрышкой взяли ее во дворец, когда было ей что-то около восемнадцати лет. Взяли для того, чтобы обслуживала старшую ясну пани баронессу. Она так присохла к господам, что теперь и сама строит из себя помещицу. А со старшей ясной пани баронессой ты разговаривала, Луция?

– Да откуда же! – не сдержавшись, воскликнула я. – Мы же туда не ходим. – И добавила жалобно: – Совершенно не ходим.

Маринка поставила утюг на подставку и, ошеломленная, уставилась на нас.

– Как это так – не ходите?

– Да вот так. Мы, как видишь, – с трудом поясняла Луция. – имеем свою комнату и сидим только в ней. Да, и нигде более, потому что нам нечего там делать.

вернуться

16

Кармель – гора в Палестине. По ее имени получили свое название члены католического монашеского ордена, созданного в Палестине во второй половине XII века. В XIII веке кармелиты переселились в Западную Европу, где основали много монастырей.

вернуться

17

Ченстохова – город на юге Польши, известен как один из центров религиозного паломничества.

вернуться

18

Терновый венец – символ мученичества.

     

 

2011 - 2018