— Песни он будет петь, — проворчал Степан. — Воешь ты, а не поёшь. Всю рыбу распугаешь.
— Мы вас разбудим, барин, коли не возражаете, — предложил Кузьма. — Сами мы перед рассветом уходить будем. Обычай такой.
Я поднялся, поправляя куртку
— Спасибо за гостеприимство, — ответил я. — За уху, за рассказы. Если разбудите, буду рад. На то обычаи и есть, чтобы их соблюдать.
— Сразу видно вы мудрый человек, ваше благородие, с пониманием. — Степан тоже встал, поклонился. — До утра, значит.
Я отошел от костра шагов на пятнадцать в темноту. Начал ставить палатку. Конструкция встала легко, без всяких сложных кольев и растяжек. Опыт походной жизни архимага был настолько велик, что я легко мог установить что угодно, от ледяной хижины северян, до юрты кочевников. Так что с палаткой справился быстро.
За спиной рыбаки вернулись к костру, негромко переговаривались:
— Хороший барин попался…
— Уху похвалил…
— Не спесивый…
— Дай бог, чтобы утром уплыл вовремя, не любопытствовал.
Забрался в палатку, устроился в спальном мешке. За брезентовыми стенками потрескивал костёр, слышался негромкий неразборчивый говор.
«Капля, буди меня при малейшей опасности.»
«Капля не спит! Капля сторожит!»
Так я и заснул под мерную болтовню рыбаков и треск поленьев в огне.
Мне снился странный сон, будто я снова в своем подводном куполе архимага, изучаю древний фолиант о водных духах, а буквы на страницах превращаются в воду и стекают вниз…
«Данила!»
Голос Капли ворвался в сон как ледяной поток.
«Данила! Проснись! Мужики кричат!»
Я открыл глаза. В палатке было серо. Тот особый предрассветный серый цвет, когда очертания видны, но красок мир ещё не обрёл. Брезент палатки слегка провис от влаги, капли росы собрались в складках.
За стенками звучали крики. Не просто громкие голоса, в них слышался животный ужас.
— Проспали! — услышал я голос Степана, сорванный и хриплый. — Горе какое! Сейчас беда случится!
— Тимоха, сука! Что ты наделал! — это Гришка, но теперь по голосу это был не весёлый балагур с флягой, а обезумевший от страха человек.
Я выбрался из спального мешка не спеша, уже догадываясь, что произошло. Холодный воздух ударил по распаренному телу. Продавец не соврал, мешок был очень тёплым. Босые ноги коснулись песка, тот был не просто влажный, а мокрый насквозь, холодный как лёд.
Я вылез из палатки и замер.
Мир исчез.
Всё вокруг заволокло густым молочным туманом. Таким плотным, что собственную вытянутую руку я едва различал. Видимость была метров десять, не больше, а дальше белая непроницаемая стена. Туман висел неподвижно. Не клубился, не двигался, словно театральный занавес, отделяющий сцену от зрительного зала. И пах он странно, не просто влагой, а чем-то болотным, затхлым, как воздух в давно закрытом погребе.
Я сделал несколько шагов к костру, ноги вязли в песке. Он стал каким-то илистым, липким, чавкал при каждом шаге.
У потухшего костра разворачивалась странная и жуткая сцена. Тимоха лежал на боку у самых углей, они ещё слабо тлели, давая призрачный красноватый отсвет.
Парень свернулся калачиком, подтянув колени к груди, как спят дети. Лицо спокойное, безмятежное, на губах блуждала лёгкая улыбка. Рядом валялся опрокинутый чайник.
Степан стоял над ним на коленях. Тряс парня за плечи с такой силой, что голова Тимохи моталась как у тряпичной куклы:
— Проснись! Проснись, окаянный! Что ж ты наделал, что наделал!
В голосе старика слышался ужас. Он бил Тимоху по щекам, не сильно, но хлестко. Звук пощёчин глухо разносился в тумане. Но парень не просыпался. Дышал ровно, даже похрапывал слегка, но никакая сила не могла открыть его глаза.
В нескольких метрах Гришка пытался столкнуть лодку в воду. Его лицо было белым как полотно, только красные пятна на скулах выступили от напряжения. Руки тряслись так сильно, что он не мог нормально ухватиться за борт лодки:
— Не могу! Руки не слушаются!
Рыбак толкал лодку плечом, упирался всем телом, ноги скользили в мокром песке, оставляя глубокие борозды. Но тяжёлая просмоленная лодка будто приросла к берегу, может, сдвигалась на сантиметр, но песок тут же засасывал её обратно.
Кузьма метался вдоль берега, пытаясь собрать снасти. Но паника сделала его неуклюжим, всё ронял и запутывал. Начав распутывать локтем опрокинул корзину с ночным уловом. Рыба вывалилась на песок. Окуни, плотва, пара щук. Некоторые ещё живые, забились, хлопая хвостами по мокрому песку.