Однако в тот миг, когда наползающие слезы уже исказили мир вокруг, как бывает при мираже, где все плывет, в этот миг он увидел, как мертвый Рубинштейн открыл глаза, полные белого света, посмотрел на Субботу и прижал на мгновение палец к мерзлым губам. Прижал, словно предупредить хотел о чем-то или, наоборот, запретить что-то. При этом Рубинштейн не ожил, по-прежнему был мертвый, Субботы не видел, глядел не прямо на него, а словно бы на ощупь искал, как мертвец-девица у Гоголя.
Тут, наконец, Суббота вздрогнул от ужаса и проснулся.
За окном было утро, совсем светло, в комнате царил теплый запах яичницы с ветчиной. Доносился он прямо из кухни, где, судя по слабым звукам, эта самая яичница привольно скворчала сейчас, разлегшись на сковороде. Недоумевая, Суббота надел штаны, футболку, всунул ноги в тапочки и пошел на кухню – выяснять.
Тут многие скажут, конечно, что это была глупость несусветная: а что, если в кухне затаился вор и сейчас вдарит сковородой по голове? На это нам нечего возразить… Можем только заметить в свое оправдание, что если вор начинает свой день с того, что жарит яичницу – особенно же с ветчиной – в ограбляемой квартире, то такого вора, пожалуй, не слишком-то и стоит бояться.
От этого или от иных соображений, но Суббота вошел в кухню совершенно спокойно. Первое, что он увидел, была не яичница, хотя и яичница там тоже жарилась. Первой явилась ему Диана, небесного цвета брючный костюм так подчеркивал все изгибы ее тела, что замерло сердце. Волосы ее были теперь русые и как будто стали длиннее за ночь. Она стояла спиной к двери, лицом к столу и колдовала над чем-то…
– Чай будешь пить или кофе? – спросила внезапно, не поворачиваясь, так что он вздрогнул от неожиданности.
Чай или кофе, в самом деле? Ему было все равно, и он выкрутился по обычаю всех мужчин.
– То же, что и вы, – сказал.
– Я – кофе. – Она, наконец, повернулась, на столе уже стоял маленькой крепостью нарезанный шоколадный торт – черно-коричневый, жирный, твердый.
– Тогда я тоже кофе. – Он смотрел на нее, а она глядела на него: какой он сонный и растрепанный, и сердце ее томительно сжималось.
Суббота сел за стол. Она положила на тарелку яичницу, рядом – кусок хлеба, вилку и нож… без ножа он вполне бы обошелся. Подумав самую малость – может, о вечных женских жирах и калориях? – положила яичницу и себе, села напротив. Все было так обыденно и просто, как будто они были знакомы тысячу лет.
Он попробовал яичницу. Было вкусно. Очень, необыкновенно, такой яичницы он в жизни своей не ел. И вообще никогда не ел ничего похожего. Он хотел сказать ей об этом, но она посмотрела на него с неожиданной грустью, и слова застряли у него в горле. А в следующий момент и вовсе провалились в желудок вместе с ветчиной, обратно извлекать их не было сил.
Некоторое время ели молча, он старался не смотреть на нее, чтобы не выдать себя как-нибудь случайно. Потом она налила кофе, положила перед ним торт. Он попробовал – и торт был замечательный. А может, дело было не в торте, а в том, что она сидела напротив? Он поискал в себе знакомых ощущений, которые всегда появлялись утром – головной боли, досады, разочарования, – ничего этого не было. Была только легкая, светлая, еле заметная печаль, да и не печаль даже, скорее грустная радость…
– Кто такой Дий? – вдруг спросил Суббота.
Она замерла… Потом отложила ложечку, подняла на него глаза, смотрела испытующе, внимательно. Трепетали длинные ресницы, жила под ними мучительная тайна.
– Откуда ты знаешь про Дия?
– Случайно услышал. Князь и этот… Леонард между собой говорили.
– И что они говорили?
– Князь сказал, что Дий не позволит…
Она кивнула. С минуту, наверное, молчала, опустив глаза в пол.
– Дий – это закон, – сказала она наконец задумчиво, как если бы и сама не была уверена. – Это наш путь, это свет и тьма, это жизнь и смерть.
– Вы что – ему поклоняетесь?
Она нахмурилась слегка.
– Мы исполняем закон…
Еще немного помолчали, Суббота собирался с мыслями.
– А он… похож на человека, этот ваш Дий? Его можно увидеть, говорить с ним?
– Тебе этого знать не надо. И так слишком много сказано…
Диана снова взялась за торт. Не глядя на него, спросила безразлично, между делом: