— Нет и нет. Во-первых, я сделала это сама, а во-вторых, я устала. И, кстати, мне не нужны семена.
Ее улыбка стала широкой, обнажила маленькие, блестящие зубки.
— Я могу вырастить для вас что угодно, но у меня будут расценки. Плюс сроки пока плавающие.
— А она мне нравится, — сказал Саша Морозов. Мы со Стасом одинаково быстро глянули на него, и Саша махнул рукой.
Лида встала, гордая, но я заметил, что у нее чуть дрожат коленки.
Инжир был высажен у озера и начал свою долгую жизнь. Говорят, эти деревья живут по триста лет — тогда он, уже переживший многих, переживет нас всех.
— Ты большая молодец, — сказал я Лиде. — Ты так быстро это освоила. Сможешь вырастить для меня лилию?
— Почему лилию?
— Это цветок королей. Кроме того, наверное, это не так сложно, как вырастить дерево.
— Я могу вырастить дерево.
— Тогда вырасти мне кедр.
— Ливанский кедр, наверное? — она засмеялась, затем осеклась. — Извини. Слышала твою ужасную историю.
— Ничего, когда-нибудь по ней снимут третьесортный фильм ужасов, и я буду вполне удовлетворен.
Мы сошлись на кедре. На той неделе, когда я выполнял задание Александры Александровны, пришлось доплатить Лиде за быстрое выполнение моего заказа, и вот я уже шел забирать свой кедр в святая святых — спальню Лиды и Евы.
На тот момент мне еще не случалось побывать в девичьей комнате. В рассказе Толика упоминалось, что в комнате Наташи Шлегель и Тани Сотниковой пахнет чем-то приятным, немножко съедобным, и они повесили кормушку для птиц, подманивая синичек, как диснеевские принцессы.
Комната Лиды и Евы была другой. Во-первых она строго делилась на две половины. Половина Лиды была заставлена цветами в горшках и кадках, а так же украшена ее рисунками, в основном, на тему викки: всякие триединые богини, рогатые боги, серпы и луны, и правильные пентаграммы (которые меня все равно раздражали, эстетически — я не люблю язычество, даже модерновое).
На половине Евы висели плакаты с латиноамериканскими звездами футбола и кино — ни те, ни другие не интересовали меня настолько, чтобы разобраться. Здесь царил некоторый беспорядок, валялось четыре пары кед, на письменном столе покоилась теннисная ракетка — это была дионисийская половина. Половина Лиды казалась скорее аполлонической — несмотря на обилие цветов, все содержалось в порядке, а венчала ее письменный стол копилка.
Строго говоря, жадность — это Лидин порок, но ее всегда привлекал сам процесс зарабатывания денег, а результаты она тратила легко и часто на благие дела. В этом Лида была полной противоположностью Саши Морозова.
Лида подошла к горшкам, принялась выбирать. Я не знал, как выглядит веточка кедра, так что не вмешивался.
— Не боишься, что обману? — спросила она.
— Я смогу подать на тебя в суд?
— А мы разве заключали официальный договор? Это мое слово против твоего.
На половине Евы был такой беспорядок, что я не сразу заметил ее среди одежды и одеял. Ева спала, и вот почему Лида говорила тихо. Теперь и я шептал. Спящая Ева придала всему какой-то странной интимности.
Итак, мы с Лидой остались наедине, и нам предстоял контакт — взгляд и прикосновение одновременно. Лида выбрала горшок с ростком и передала его мне, я прикоснулся к ее руке, всего одним пальцем к одному ее пальцу, и попытался установить контакт. Я уже был внутри тебя, Лида. Впусти меня. У самого действа было некое интимное измерение. Сначала случилось некоторое, секундное промедление, а затем все получилось легко, даже легче, чем случалось прежде. Как нож в масло.
Вот я стою перед ней, ямочки на щеках от улыбки, он такой милый. Я ощутил все: волнение, раздражение, небольшую боль в животе, видимо, от менструации, убегающие мысли: попытки подсчитать, сколько я ей должен теперь, пробегающие строчки из песни на английском, желание почесать нос. Глубже, глубже, и вот Стас смущен, а ей это неприятно, летняя веранда, день рожденья ее мамы, а она не может к ней пойти, слезы, мятная жвачка, книжки о ведьмах. Дальше, дальше, и вот они с Александрой Александровной, но в кабинете так светло, будто горит не лампа, а искусственное солнце. Александра Александровна убивает бабочек метким движением — у нее в руках игла. Лиде жалко их, и еще течет то, что она называет сок: кровь или лимфа, или что там у бабочек. Дальше, дальше — любящие мамины руки, школьные подруги, кино, зоопарк, сахарная вата. И, наконец, далеко-далеко, там где мама и папа стоят над маленькой дочкой, и она еще почти ничего не понимает, а затем — снова нырнуть в теплую темноту.
Делай, что я говорю. Делай, делай, как я говорю.
Вероятно, познакомившись с некоторыми пренеприятными моими сторонами, вы полагаете, что я пытался заставить ее поцеловать меня, но мое глубокое убеждение состоит в том, что любовные игры примерно как подлинное этическое действие, должны подразумевать возможность выбора.