Я хотел заставить ее разжать руки, выронить горшок, и не мог. Наконец, я изловчился — она хотела почесать себе нос, и навести ее на эту мысль было легче (но все-таки я сделал это не без труда). Заставить ее почесать нос было как толкать вперед тяжелый чемодан. Но заставить ее просто разжать руки куда сложнее — как не толкать, но поднимать то, что тебе не по силам. Иная точка приложения энергии? Это сложно объяснить.
Итак, Лида почесала нос, выронила горшок, но я удержал его.
— Ой!
— Что такое?
— Блин, прости!
Она растерялась, но на этот раз не почувствовала моего присутствия.
Так я от Лиды унес свой кедр и ощущение силы и слабости одновременно. Силы, конечно, потому что контролировать это было легче. И слабости, потому что сделать хоть что-либо значимое стало по-настоящему сложно.
Я получил свою пятерку, а моей целью стало развить способность проникать в людей без прикосновения, только взглядом. Это казалось мне наиболее безопасным способом применять мою тайнопись. Не сразу, но со временем у меня начало получаться.
Так я узнал, что на Мирослава постоянно орет отец, а еще он не чужд эстетике плеток и латекса, а Сережа считает, что Мирослав идиот, но дружит с ним все равно, Денис Сазонов завидует Антону Сазонову, тормознутый Миша Корнеев не такой добрый, каким кажется, просто он слишком медленно думает, чтобы выражать свое раздражение, Дрон на самом деле еще не интересуется прекрасным полом, ему больше нравятся роботы, но он притворяется, чтобы мы не считали его мелким, Коля любит превращаться в пса и бегать по ночам, а Стас пытался засунуть пальцы в собаку (последние два факты ничем не связаны).
А и, кстати, Феде Козыреву из Таджикистана я не слишком нравился — из-за восточного имени и глаз. Он старался этого не показывать, но я вызывал у него антипатию, причем не потому, что я был выскочкой, занудой и в некоторой степени грубияном, а потому что я напоминал ему, неуловимо, тех людей, от которых он убежал. В его воспоминаниях глядел я и на такое, от чего у большинства встали бы дыбом волосы — люди, выходящие из автобуса, выстрелы, кровь на стекле. Феде с родителями повезло, отец и мать могли защитить его с помощью энергии, однако он видел, как людям выпускают кишки, словно свиньям, и, глядя на меня, он вспоминал об этом, и поэтому я его раздражал, как больной зуб.
Дамы особенно интересовали меня, но по-настоящему грязный секрет обнаружился только у Евы — он касался братьев Сазоновых, но, в общем-то, ограничивался сферой поцелуев.
Так или иначе, я смог просканировать всех, даже Евгения Игоревича, у которого в голове, в основном, водились цитаты Николая Федорова — философа, провозгласившего главной целью человечества победу над смертью и воскрешение мертвых. Сканирование тоже было не самым легким занятием — оно напоминало запуск колеса рулетки, меня тянуло все дальше, но останавливался я чаще всего на случайных воспоминаниях. Эмоциональная значимость являлась якорем, но достать какую-то конкретную информацию было непросто.
Но главное: делай, делай, что я говорю. А вот этого не получалось.
Единственным, кого я не сканировал, был Рома. Мне не очень хотелось знать, что за липкие вещи находятся в его расплавленном сознании. Одно я знал точно: все, что я там увижу будет хуже, чем тройное убийство. Хотя, может, и не хуже, чем гражданская война в Таджикистане, увиденная глазами Феди.
И все-таки я не хотел. Только один раз у меня возник большой соблазн это сделать. После нового года, первого января. Мы, уже второклассники, обрели некоторую свободу в праздновании сего важнейшего праздника, а свобода в нашем возрасте была простой — праздновать не с родителями. Колесо года, как любила говорить Лида, завершило вращение свое, а затем — все сначала, все по-новой. Мы сидели у озера, жаркой летней ночью, и я все не мог привыкнуть к этому: жаркий, жаркий новый год, без снега, как в другой стране.
Мирослав притащил камеру, но мы совсем про нее забыли. К рассвету, когда учителя, по естественным, биологическим причинам, ослабили контроль, мы, еще полные сил, сумели общими усилиями отмыкнуть пространство и вывалились, вместе со старшаками (сиюминутная кооперация) на новогоднюю, в огоньках, Пречистенку, и было холодно (а мы были в летнем) и шел снег.
Тогда Мирослав все-таки вспомнил про свою камеру, и плюс к тому — было мертвое, раннее время что-то около девяти утра первого января, стало светлеть, и никого не было вокруг, только мы и кружащиеся над нами снежинки.