Обыкновенно я компенсирую недостаток чувствования навыками интроспекции, но тут я вдруг ощутил: и течение времени, и то, что навсегда буду связан с этими людьми. А камера зафиксировала этот момент.
Недавно я оцифровал это видео. О, эта теплота аналоговой съемки, утраченная в эпоху смартфонов: нежные цвета, помехи. Воспоминания моего поколения конструируются в формате VHS.
Мы все там такие молодые и счастливые. Даже те, кто никогда и не был особенно счастливым в этой жизни. Даже те, кто умрут молодыми. Все еще живы и не знают о том, что умрут, вообще ничего не знают о том, что случится, и я среди всех в таком же неведении, и все смеются. И все кажется, что мы будем такими вечно — горят огоньки редких сигарет, глаза сияют, девочки звеняще смеются, Стас кричит:
— Это девяносто седьмой год, сучары!
Толик демонстрирует, как уничтожает сигарету в две затяжки. Ева с визгом прыгает на Платона, прикрывающего от камеры лицо.
— Да никого тут нет! — кричит она.
Нам всем холодно, Рома дрожит, пытается схватить камеру, а вот и я, стою, такой абсолютно типичный, делаю вид, что мне на все наплевать.
— Это видео будет зловещим, когда я начну совершать преступления! — говорит Рома.
— Как очаровательно, — говорю я.
Наташа Шлегель поправляет прическу, удивительно архаичную по нынешним временам, а Олли шмыгает носом и украдкой вытирает его рукавом, а потом улыбается.
Лида стоит рядом с Фимой, они спорят, возможно ли провести ритуал со снежинкой, как в песне, где рекомендуется спрятать ее в ладонь и желание загадать.
Мирослав спрашивает Максима, какие у него планы на будущее, и Максим отвечает:
— Хочу стать Папой Римским, потому что католики — мой любимый вид мирового зла.
Это шутка комика Стюарта Ли, кстати говоря. Очень в духе Максима украсть шутку и выдать ее за свою. Думаю, он долго тренировался перед зеркалом и специально сказал ее перед камерой.
А как мне хотелось наколдовать себе шапку — теперь кажется, что на видео и это видно. Все мои мысли.
Старшеклассники продали нам бутылку шампанского и, под занавес, мы ее открыли. Оно остыло на холоде, и все мы приложились к бутылке, даже я и Таня Сотникова, известные адепты здорового образа жизни — символически, почти поцелуй, адресованный стеклу, трубка мира.
Видео заканчивается тем, что Мирослав просит снять его, и Сережа берет камеру, мелькают руки, рукава.
А затем Мирослав говорит:
— С новым годом!
И глупо махает рукой.
Мы вернулись в школу без приключений, разошлись по комнатам, усталые и замерзшие. Я долго мылся, первым успев в душ, и все равно тело не расслабилось полностью. Я нырнул в кровать и задремал. Больше ни один новый год в школе — а их будет еще два, мы не отпразднуем в таком полном составе, не совпадем. Но одного, кажется, было достаточно.
Рома растолкал меня.
— У меня возникла новая чудесная идея, — сказал он. — Знаешь, какая?
— Какая?
— Про загробную жизнь.
— Хочешь создать себе армию зомби?
— Хотя бы одного, — сказал он, облизнув губы. — Но нет. Про то что будет в загробной жизни.
И он рассказал мне эту историю: все всегда молодые, рассказывают друг другу истории, и все вокруг зелено (почему-то зелено, а не снежно) и это похоже на то, как смотришь разные фильмы, и уже ничего не важно.
Он был счастлив. Он сказал мне:
— И ты бы встретился с дедом, и он тоже был бы юным.
— Юный дед.
— Точно!
— И?
— И он не будет злиться. Он как бы спросит: Сулим, а зачем? И ты увидишь свою маму, она будет молодая, красивая, и она скажет, как любила тебя, как ждала. Или что не ждала, но любила. Или что хотела для тебя лучшей жизни. Или не хотела. Но все равно она твоя мама, и ты поговоришь с ней.
У него на глаза навернулись слезы.
Я сказал:
— Очень очаровательно.
Он был счастлив, и это навело его на какие-то странные, не очень объяснимые для меня мысли. Но в тот момент я впервые захотел посмотреть на то, что творится у Ромы в голове. Мне казалось, что это должно быть просто замечательно. Рома впервые был не радостным, как заводная игрушка, а по-настоящему счастливым. Это казалось важным: а мне далеко не часто казалось важным, счастливы ли люди вокруг меня. Он был моим другом, даже братом, и я хотел увидеть, что ему правда-правда здорово сейчас.
Я улыбнулся, не так, как улыбаюсь обычно. Рома сказал:
— Ого, как криво и некрасиво. Наверное, ты правда рад.
А потом он добавил:
— И мой брат, я его тоже увижу. Хотя я не могу представить, чтобы я спокойно его спросил, а он просто ответил. Но, наверное, так будет.
По его лицу пробежала тень. Мне уже не очень-то хотелось залезать внутрь его глаз — увидеть там нечто, о чем он сейчас думает.