— Надо было убить его здесь, — сказал мне Рома. — Тогда он был остался призраком. Я мог бы его видеть.
— Забавно, что все места, где живут перфекти — проклятые места.
— Кроме квартиры Платона в Ростове.
— Там же треугольник смерти, — сказал я. — И стремные арабы.
— Стремных арабов там больше нет.
И мы засмеялись, разве что немного неловко.
Вскоре Рома показал мне свою тайнопись. Как и в моем случае, спусковым крючком для него стало убийство. Стоит задуматься, не является ли убийство простым и эффективным способом высвободить суть человека. Неким пограничным состоянием, которое демонстрирует тебе — тебя. Может, не только убийство — близость смерти вообще.
Мы сидели у Ромы в комнате и смотрели "Хеллоуин". Рома повторял движения Майка Майерса, но в руке у него было зажато ничего. И вдруг он сказал:
— Я все хотел тебе показать, но как-то даже стеснялся.
Взгляд его стал странным, кукольно-стеклянным, и я даже подумал, что он хочет продемонстрировать мне еще один труп.
— Моя тайнопись. Но это больно. Ты хочешь увидеть или нет?
— Для кого больно?
— Для всех.
Я засомневался, однако любопытство — еще один из моих бесчисленных пороков.
— Тогда это справедливо.
— Вытяни руку, Сулим. Покажи ладонь.
Я сделал это, и Рома принялся искать что-то в тумбочке. Он достал перочинный нож.
— Только попробуй, — сказал я.
— Я не буду тебя резать, — ответил Рома, и он не солгал мне. Он порезал свою ладонь, но порез появился и на моей, они были одинаковые, только мой рассекал линию судьбы, а у Ромы такой линии не было. Я выдохнул воздух сквозь зубы.
— Видишь?
— Полезно. Два в одном, особенное, очень специальное предложение.
— Для садомазеров, — он засмеялся, а затем принялся облизывать порез, и я ощутил жар и боль в ладони.
— Как ты устанавливаешь связь? — спросил я.
— Просто хочу причинить боль.
— Я несколько разочарован и даже обижен.
— Но я хочу причинять боль всегда и всем, просто я сдерживаюсь с друзьями.
Сложно продемонстрировать подлинную хрупкость этого стеклянного монстра. Он был чудовищем, но таким, которое могло разбиться в любой момент. Это ощущение особенной, психотической хрупкости, безкожности, беззащитности в нем усиливалось, когда Рома делал самые ужасающие вещи.
— Теперь у меня есть оружие против Олега, — сказал Рома. — Я всегда боялся, что просто не смогу причинить ему боль. А теперь я причиню боль себе и смогу причинить боль ему.
Энергия знает вас лучше, чем вы знаете себя — то, что никогда не удается увидеть отчетливо — крайне отчетливо видит вас. Энергия это и внутренняя и внешняя часть мира. Она растворена везде снаружи, и, конечно, с необходимостью она имеется и внутри. А тайнопись это и есть ты сам — без прикрас.
— Это очень личное, — сказал Рома. — Извини, что показал. И мне жарко.
В самом деле, это знание было интимным.
— Спасибо за доверие.
— Ты никогда не залезал мне в голову.
— Я не хочу.
— Но ты можешь.
— Но все равно не хочу.
— Спасибо. У меня в голове все не очень.
Он и сам всегда это понимал. Тут я должен был, по всей вероятности, спросить Рому, зачем он все-таки это сделал — очень уж личный, камерный выдался момент. Но я не спросил, потому что после убийства вопрос "зачем" имеет смысл задавать исключительно в процессуальном смысле. Но, и в этом большая разница между нами, думаю, сам Рома всегда понимал, зачем он сделал это. Я, со всей своей любовью к интроспекции, не мог понять, зачем убил деда и двух дядек — хватил лишку, бывает. Для Ромы убийство всегда было сакральным актом.
После того, как Рома продемонстрировал мне свою тайнопись, тема "смерти в летний вечер", как я называл ее про себя, была закрыта. Очень быстро меня настигли всякие другие волнения: для начала Лида мне не отвечала, а затем стала отвечать через раз.
"Игнорировать меня, Лида, не самая хорошая стратегия."
"Твой почерк стал непонятным."
"Может, я раздражен?"
"Не знаю, не знаю. Я должна подумать."
"О чем тут думать?"
И она написала мне то, что девушки, в разных формулировках и на разных языках пишут юношам веками.
"Ты не поймешь. Все сложно."
Я не испытал должной любовной драмы. Я знал, что мы с Лидой будем вместе — потому что я хотел ее себе, а я обыкновенно получал все, что хотел. Кроме того, при встрече я мог узнать, что творится в ее белокурой голове, и действовать исходя из этого знания. Я хорошо ее изучил, в конце концов, я тренировался именно на ней. Лида, как я знал, не любила красивых жестов, считая их пустой тратой времени. Стас рассказал, что однажды он подарил ей цветы, а Лида просто спросила: