Колина душа показалась мне собакой, хотя, конечно, как и другие, она была скорее круглой и скорее белой. Я подумал о небольшом белом псе, который тоже свернулся клубочком, но готов оглушительно залаять в любой момент.
Ромина душа напоминала яичницу с кровавым пятном внутри. Сначала я испугался, что это вселенец, но нет, оно не двигалось — просто кровяное пятно, постепенно поглощавшее свет.
Я видел их, а они видели меня. Этот момент, помимо боли, страха и восхищения, нес еще и особенную, ни с чем не сравнимую интимность. Мы лежали, раскинув руки, и наблюдали за движением наших душ.
— Кажется, ты плохой человек, Сулим, — сказал Нихил.
Но мне было все равно — я не боялся, что меня увидят таким, какой я есть на самом деле. И никто не боялся.
— Интересно, — сказал Дрон, и тонкая стальная проволока, связывавшая его душу с ним, задвигалась. — Что будет, если перерезать эту нить?
— Ты умрешь, — сказал я.
Теперь единственный свет исходил от наших душ. То есть, от душ моих сотоварищей, ведь моя душа не разгоняла окружающую тьму. Зато другие, по большей части, сияли ярко. Даже в душе Ромы оставался свет, удивительный после того, что он сделал, постепенно поглощаемый кровяным пятном, и в то же время все еще удивительно яркий.
— Что теперь, пацаны? — спросил Коля. — Это, конечно, капец приход.
— Это очень красиво, — сказал Нихил.
— Как дискотека, — сказал Рома. — Дрон, твоя душа немного дискотечный шар!
— Нифига не правда!
— Фига!
Это был по-настоящему мощный и по-настоящему бессмысленный ритуал. Практически то, что древние называли мистерией. Совершенное в этой страной, полузаброшенной комнате в борделе, наполненной декорациями для порнографических фильмов, сие действо не теряло в своей экзистенциальной силе.
Я был вымотан до предела, мне казалось, что я сейчас умру. Но в тот момент я не испытывал перед смертью страха. Моя душа была грехом, но она определенно существовала, утверждала себя в пространстве надо мной.
Сияние чужих душ слепило меня, слепило и слепило. Это было красиво, как "Бар в Фоли-Бержер" Эдуарда Мане. Я, по каким-то своим глубоко личным причинам, всегда воспринимал эту картину, как картину о смерти. Мне чудилось, что посетитель, чьими глазами мы смотрим, умирает, может быть, он отравлен, или у него сердечный приступ, да мало ли что случилось в заведении под названием "Безумие Пастушки". Мир в отражениях и в сиянии, люди на заднем плане не имеют лиц, и все тонет в отсветах хрусталя и стекла. Симпатичная, печальная девушка прощается с нами. В отражении показано то, что было секунду назад, а теперь лирический герой картины будто падает. Возможно, интерпретация слишком вольная, иными словами, сова увеселительного заведения натянута на глобус смерти. Но все-таки тогда, в борделе, расплывающаяся картина перед глазами напомнила мне рассеянный свет "Бара в "Фоли-Бержер".
И я подумал, что умираю.
Я удивился, когда мне удалось прийти в себя — так славно и чудно было ощутить, пустоту во рту и над головой. Я снова был единым целым со своей душой. Коля сказал:
— Во рту будто кошки нассали.
— Ну как вам? — спросил я.
— Это достопримечательно, — сказал Нихил. — В Индии я такого не делал.
Рома сказал:
— Моя душа это яичница. Кровяное пятно, желток и такой яркий, белый свет, как белок. Яичница, в которую ткнули вилкой, и она скоро растечется.
— Чрезвычайно рад, что вам понравилось.
И я возблагодарил арабскую науку, давшую мне много больше чем осознание неэффективности римских цифр для счета. Какое счастье — увидеть свою уродливую душу.
Вниз мы спустились часа через полтора, усталые, вымотанные, но в некотором роде просветленные.
— Я мог бы убить себя сейчас, — сказал вдруг Дархан и снова замолчал.
А тетя Тося сделала нам еще бутербродов с колбасой и сладкий-сладкий чай. Она спросила:
— Вы устроили там бойцовский клуб?
Потом чихнула и добавила:
— Правда!
Глава 15. Стриж, поглотивший солнце
Пока мы вешались понарошку, Максим едва не повесился по-настоящему. Повторить подвиг отца он собрался в их с Фимой комнате. Фима его и нашел, вернувшись за ракеткой для теннисного матча с Мирославом.
Когда мы вернулись, Фима все еще был в истерике. Максим уже пришел в себя, ему предстояло всего лишь пару дней провести в больнице, но Фима все не мог успокоиться.
— Блин, блин, блин, — повторял он. — Я такой идиот. Я ведь должен был знать.
Я мог его понять. Я ведь тоже должен был знать, что Рома рано или поздно сделает то, что сделал.
Фиму обнимала Таня Сотникова, обыкновенно не склонная к излишней сентиментальности. Толик ковырял носком ботинка землю.