— Да уж, — сказал он. — Это подляна.
— Может, это к Анке вопросики, — сказал Стас. — Завтра день учителя.
— Вообще-то, — сказала Лида. — Это ужасно сволочно, Анка ведь беременна, если бы Максим повесился, это был бы для нее такой стресс.
— По-моему, — сказал Платон. — Максима нельзя осуждать, если ему так плохо.
— Нет-нет, — сказала Наташа Шлегель. — Вслух его никто не осудит. Только между собой, за глаза.
Я совершенно не понимал, что творилось у Максима в голове. Я бы никогда не сказал, что он может себя убить — думал, он только выпендривается.
Сережа озвучил мои мысли:
— Я-то всегда думал, что он просто истеричка.
Говорю же, мы с Сережей похожи.
— Вот, — сказал Фима. — Все ему говорили, что он просто истеричка, и Макс решил доказать, что это не так.
— Тупая причина, — сказала Лида.
Олли молчала, хотя периодически все на нее поглядывали. Наконец, она вздохнула и принялась тереть свои локти.
— Все это ужасно, но ожидаемо.
— Почему?
— Потому что у него была депрессия.
— Да он постоянно лыбился и все время смотрел стендапы, — сказал Коля.
— Да, но, когда человек улыбается и пытается казаться веселым, это часто только усугубляет ситуацию.
Максим обставил все максимально театральным образом. В ушах у него были наушники, кассета в плеере проигрывала какие-то комедийные записи. Перед самим актом Максим повесил напротив плакат с обнаженной женщиной. На случай, как он потом сказал, если миф про яркий оргазм перед смертью правда.
Итак, Максим был в порядке, зато помощь нужна была Фиме, и я долго сидел с ним, практически до самого отбоя, а Фима все повторял, что должен был знать, потому что они самые лучшие друзья.
Ночью Рома не мог заснуть и мешал мне. Наконец, я поднялся с постели и спросил:
— Ну что такое?
Рома сказал:
— Жаль, жаль, жаль.
— Жаль, что он не умер? Побойся Бога.
— Нет, наоборот, — сказал Рома. — Жаль его.
— Я никогда не понимаю, как у тебя голова работает.
— Максик, конечно, моя жертва, но как будто теперь мне легче, — сказал Рома. — После лета. И просто жаль. Правда жаль. Как будто черная штука ушла.
Но я-то знал, штука была не черной, а кроваво-красной, и она разрасталась.
Максим вернулся только через месяц. Здоровый, но какой-то поникший. Я изъявлял желание с ним побеседовать, однако Максим избегал всех, кроме Фимы. Наконец, он нашел меня сам. У Ромы была тайнопись (о, Александра Александровна была в восторге от его тайнописи), и я лежал в комнате один, читал биографию Сикста IV. Покровитель искусств и наук, он связан с созданием Сикстинской капеллы, но он же сделал инквизитором в Тевтонии бешеного Генриха Инститориса, своими антиведовскими, мракобесными процессами так взбесившего Инсбрук, что его оттуда выгнали, и он от обиды написал "Молот ведьм". Впрочем, о "Молоте ведьм" мне думается, по большей части, из-за Лиды. У Сикста IV, при рождении Франческо делла Ровере, и без того было достаточно грехов, о которых помнят только специалисты. Итак, мораль такова: оставь после себя великое произведение искусства, и тогда, в конце концов, тебя вспомнят именно за это, никто не вменит тебе ни многочисленные отравления, ни сожженных на кострах женщин, повздоривших с соседями. Все это такие глупости по сравнению с Сикстинской капеллой.
Максим сел на мою кровать.
— Мне казалось, ты хочешь побыть один.
— Сулим, я схожу с ума.
— Давай поговорим.
В некотором роде Максим был антиподом Ромы, но, по теории подковы, эти два противоположных человека в главном все-таки смыкались, и друг к другу они были ближе, чем к кому-либо еще — кому-либо нормальному.
И так как Максим был в чем-то сродни Роме, мне хотелось ему помочь. Максим спросил:
— Ты собираешься заниматься темной энергией?
— Разве я собирался?
— Я тебя разгадал.
— Правда?
— Я думаю, из-за тебя тут была эта темнота тогда, когда...
Он поморщился.
— Ну ты помнишь.
— Так? С чего ты сделал такие выводы?
— Знаешь, почему ты меня бесишь?
— Я даже не знал, что я тебя бешу.
— Я могу наорать на тебя, а ты останешься вежливым. Давай попробуем.
И он вдруг закричал:
— После твоих гребаных экспериментов, или что это, твою мать было, мне все кажется ненастоящим, и я не знаю, что с этим делать! До сих пор оно все так! До сих пор! Какого черта, Сулим! Мы были у вас в комнате тогда! Здесь было сердце этой дряни!
Я чуть склонил голову, слушая его, затем, в короткую паузу, спросил:
— Прости, а почему ты не думаешь, что это Рома?
— У Ромы бы мозгов не хватило, — сказал Максим.
— Вот, ты в плену у собственных стереотипов!