— Таким, как мы стоит держаться вместе.
— Что ты, друг, всем понятно, что я — худшая версия тебя.
— Я не покупаюсь на лесть.
— Но деньги, услуги, все остальное котируется. Ладно, хорошо. Поперебираю за тебя бумажки у влиятельной дамочки, пока ты перебираешь кое-что другое. Почему бы, в конце концов, и нет?
Так в моей жизни, ненадолго, но появилась Рита.
Вообще-то я бы ее называл Маргаритой Петровной, если б только она не настаивала на том, что она именно Рита. Изумительно красивая женщина, годы, кажется, даже добавляли ей какой-то изящной привлекательности. Тоненькая, но не сухая, выкрашивавшая седину в блонд, она обладала красивым, точеным лицом, морщины смотрелись на нем, как кракелюр на прекрасной картине.
Я бы ни за что не назвал ее старухой — в ней не было ничего старческого, и она это знала, и умело пользовалась впечатлением, которое производила на людей. Один взгляд на нее успокаивал тревогу о грядущей старости — если старость такова, то почему бы и нет? Она успокаивала перед лицом неотвратимого увядания и смерти. Увядание может быть прекрасным, а смерть — никогда не наступит.
Рита всегда вела себя несколько фривольно, однако, учитывая ее практики, (а это была ритуальная магия вполне определенного толка), я не находил в этом ничего удивительного. Исследователь, что бы он ни исследовал, привыкает видеть мир через определенную линзу. Психоаналитик рассматривает мир через призму детских травм, а психиатр — через нейробиологию мозга, искусствовед видит мир, как историю искусства, а филолог, как великий, всепоглощающий текст. Практикуя и изучая сексуальность, безусловно, видишь все сквозь эту плотскую, розоватую линзу.
Перво-наперво Рита пригласила нас с Сережей в свое поместье. Оно располагалось не так далеко от школы, близко к метро "Парк культуры". Поместье было исполнено на западный манер и, как всегда, когда архитектурный стиль заимствован без души — выглядело несколько искусственно. Я сразу вспомнил викканство Лиды и улыбнулся. Дом был исполнен в викторианском стиле, но с американским акцентом. Он прекрасно вписался бы в знаменитые "шесть сестер" Сан-Франциско, став седьмой "разукрашенной леди". Высокий, выкрашенный в лавандовый цвет, с характерными треугольными фронтонами и строгими воздушными балконами.
Дом походил на декорацию для съемок фильма, этим он отталкивал и очаровывал одновременно. Интерьер был такой же искусственный, как экстерьер. Его нельзя было назвать истинно американским, скорее он также отсылал к кинообразам. Выкрашенные в белый стены украшали редкие фотографии в рамках, столики были затянуты кружевами.
Рита подала нам мятный джулеп (безалкогольный, то есть, это была вода с мятой и сиропом, Боже мой), и мы устроились в гостиной, на длинном диване, какие обыкновенно бывают в ситкомах. Рита неплохо играла образ южной леди, но, как и в ситкомах, слегка переигрывала. Одета она была так, словно собирается на дерби в Кентукки, и даже в помещении не снимала изящную шляпку.
И тем не менее. она являлась куда более умной женщиной, чем хотела казаться.
— Итак, юноши, — сказала Рита, растянув в улыбке тонкие, розовые, безмерно изящные губы. — Мне необходимы помощники в моих исследованиях. Вас, Сулайман Дмитриевич...
— Можно просто Сулим, — сказал я. — Мое полное имя вызывает у меня приступы смеха.
— Хорошо, Сулим. Так вот, вас мне Сергей рекомендовал, как человека ответственного, умного. В некоторой мере даже блестящего.
— Я отлично учусь.
— То, что я предлагаю вам — это то, чему в школе не научат.
Я, кажется, чуть вздернул брови, во всяком случае, я это почувствовал. Сережа медленно наступил мне на ногу.
— Сейчас порядки уже не те, — сказала Рита, чем несколько выдала свой возраст. — Сейчас у юношей и девушек нет идеалов и стремлений. Магия ради магии.
Она говорила "магия" на старый манер. О людях ее поколения это многое могло сказать.
— Когда вы выйдете в большую жизнь, у вас не будет целей. Зарабатывать деньги, паразитируя на сапиенсах? Очищать кладбищенский мир от швали? Мы живем в последние времена, юноши.
Она закурила тонкую сигаретку и положила на столик серебряный портсигар.
— Я могу предложить вам смысл. И зарплату, разумеется, тоже.
— Смысл стоит дороже, — заметил Сережа.
— Только если он вам подойдет.
Рита любила побурчать на тему отсутствия духовности, но я, честно говоря, был с ней согласен. Я и сам понимал: мы, перфекти, никуда не идем, ни во что не верим, у нас нет великой цели, да и какой-либо цели — остается медленное вымирание и постепенная интеграция в человеческое общество — до полного растворения.
Особенно это касалось школы. Школа — основа идеологии. Школа учит нас думать об одних вещах и не думать о других, она вытачивает те самые первичные линзы до того, как профессия добавит им цилиндров или диоптрий. Школа это первая корпорация, в которой мы состоим. И необходимо сделать ее прообразом любых других корпораций, которые мы желаем видеть в нашем царстве-государстве.