— Это закрытое общество. Скажу только, что большинство страшных историй во всех культурах, в конце концов, о них.
— Вампиры, — сказал я. — И странные ночные преследователи, да?
— И живые мертвецы. И даже оборотни. И всяческие злые духи. У них много обличий.
Вера Сергеевна нажарила нам котлет из овсянки и бульонных кубиков, неожиданно вышло очень вкусно.
— Они охотятся в лесах, на кладбищах, на пустынных трассах. Они быстрые, могут угнаться даже за машиной.
Сначала мне показалось, что мы Вере Сергеевне не нравимся, но потом я понял, что она просто волнуется.
— Мне там появляться нельзя, но Платон ходит там свободно. И все-таки я дам тебе маску, Платон, чтобы ты смог вернуться до луны.
Масок у них дома было ограниченное количество — дорогой артефакт. Выглядел он просто: маска зайчика, какие дети часто надевают на утренники в детском саду. Однако, как только утром, перед отъездом, Платон надел маску и три раза обернулся вокруг своей оси, я увидел совершенно другое лицо — обыкновенное, ну разве что с чуть выдающимися передними зубами, напоминавшими больше заячьи резцы, чем жуткие клыки.
— Ты похож на Багза Банни, — сказал Рома и засмеялся.
Получив бутерброды с вкусными местными огурцами, мы двинулись к электричке. Рома глядел на все с одновременным ужасом и благоговением. А я в очередной раз узрел этот контраст жизни перфекти, замкнутой и ненастоящей, и реального мира вокруг. Люди в спортивных костюмах шли мимо изумительной красоты белой церкви, на вокзале толкались беспризорники (у меня в свое время был реальный шанс примкнуть к такой группке), а в электричке напряженные люди сжимали свои драгоценные сумки.
— А если твои родственники — мусульмане, то ты за кого? — спросил меня Платон.
— Я — человек русской культуры, — сказал я без тени сомнения. — Вскормлен стихами Пушкина, Лермонтова и Есенина, хотя мне ближе Баратынский.
Прокашлявшись, я зачитал:
— Мой дар убог и голос мой не громок,
Но я живу, и на земли мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдёт далёкий мой потомок
В моих стихах: как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношеньи,
И как нашёл я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я.
— По-моему, в тему, — сказал Рома. — Как будто он обращал к тебе, и вот ты нашел его среди более известных поэтов и полюбил. Это так трогательно!
— На то и расчет, — сказал я.
— Так ты не любишь Баратынского? Ты только поэтому его упомянул, что вспомнил стих в тему? — спросил Платон.
— Нет, я его обожаю, но стих в тему не лишний.
Итак, Сулим Трофимов, знаток русской культуры, знал наизусть одно стихотворение Баратынского, однако все еще путал Флоренского с Флоровским. Теперь, по прошествии многих лет, скажу честно: я уважаю их обоих, несмотря на то, что один отрицал гелиоцентрическую систему, а второй порвал с ранними евразийцами.
Мы вышли на одной из тех глухих станций, что зимой нагоняют ужас, а летом уют.
— Кстати, — сказал я. — Вряд ли они мусульмане. Они же едят человечину, а это уж точно харам.
Платон уговаривал Рому остаться на станции, но, в конце концов, Рома убедил его, что здесь безопасней будет держаться вместе. Двинулись мы самой глухой тропой через лес. Разогретый южный воздух приятно щекотал ноздри. Платон снял маску зайчика (она со странной склизкостью отлипла от его лица) и уложил ее в рюкзак.
Мы с Ромой периодически переглядывались, нам обоим быстро стало некомфортно. Мне казалось, что за нами следят — из-за каждого дерева. И, когда я удачно оборачивался, то мог увидеть, как тощие фигуры скрываются за стволами с неестественной, неприятной для глаза быстротой.
— Они уже здесь?
— Они везде, — сказал Платон. — Удивляются, кого я привел.
Наблюдателей становилось все больше, и я с некоторым суеверным ужасом подумал: каково встретить этих созданий на ночной трассе, будучи, скажем, дальнобойщиком — увидеть в зеркале заднего вида блестящие зубы и глаза, и осознать ту неестественную быстроту, с которой они приближаются.
Суперхищники открывать пространства не умели. Платон рассказал нам, что на севере они жили, почти не таясь — глухая тайга давала укрытие. Южные же племена непревзойденно маскировали свои земляные тоннели.
Нас встретили рядом с рассохшимся стволом векового дуба. Табориты сидели на нем и глазели на нас.
Платон сказал:
— Привет.
Нестройные голоса донеслись до нас. Как ни странно, тоже "привет".
— Я говорил с папой, — сказал Платон. — Про Сайдани.
— Сайдани, — донеслось до нас. — Сайдани.
— Сайдани живут далеко, и они прокляты, — сказала молодая девушка с длинными, спутанными волосами. Чистокровных таборитов зубы не резали — их челюсти были устроены несколько по-другому, оттого зубы аккуратно смыкались. Эта особенность делала их речь своеобразной, но в ней не было ничего нечеловеческого.