С самого начала я был уверен, что у меня получится, и я оказался в сознании старика легко, оно начало раскручиваться, как выпавший из рук вязальщицы клубок ниток. Кровь, кости, ритуалы, для которых необходимы были живые, мертвые и умирающие. Глупый сын, злой сын, и моя мама, конечно, моя мама.
Можно сказать, я посмотрел довольно высокобюджетный фильм ужасов, который был тем страннее из-за присутствия в нем восточных мотивов. Мама была некрасивой, зубастой, но не настолько, как ее братья, зато ее позвоночник был странно искривлен. Братья имели ее, если это нужно было для ритуалов или просто так. Однажды она помогла заманить сюда молодую семью (фильм ужасов, типичный ход). Мужчина и женщина, молодые, красивые. Мужчина, безусловно, был со мной в чем-то схож. Женщине разбили голову молотком, и она долго дергалась на полу, мужчину держали связанным много дней. Безусловно, старик не видел того, что происходило между пленником и его дочерью. В конце концов, она освободила его, и тогда отец выругался, ударил ее и послал сыновей поймать его. Это было несложно, нога у него была перебита и не срослась правильно. Мать получила его голову в награду за свое милосердие. Но, предположим, расти в такой семье и вырасти нормальной — невозможно, так что мама спала с головой моего отца практически так же трогательно, как девочки спят с игрушками.
Она сбежала, когда поняла, что беременна. Ее ноги были целы, побег удался ей не в пример лучше.
Итак: отец, вероятно, спал с матерью из страха или для того, чтобы выбраться. Ему отсекли голову и отдали ее моей доброй маме. Мама сбежала, оставив безумному братцу Али шрам на шее. Думаю, Рома пришел бы в восторг от этой историей. С моим же я-проектом утонченного интеллектуала подобные подробности вязались мало — с радостью обменялся бы историей с Ромой.
Я раскручивал нить дальше, и вот мама маленькая, а потом ее уже нет. Мясо, кости, причудливые узоры на вываренных костях, старинные фолианты в переплетах из человеческой кожи.
А вот — маленький мальчик, дитя той же жестокости, дитя своей пленницы-матери, нужной, чтобы разбавить кровь. Маленький мальчик играет с головами птиц, и они вдруг говорят с ним человеческими голосами на незнакомом мне языке. На этот раз я пошел дальше. У меня было твердое намерение размотать эту нить до конца — до первой осознанной мысли: мама, или папа, или киса, или дай. Наконец, я проник глубже, туда, где еще не было построено ни единой стены, туда, где все мы беззащитны. Я стоял в этой теплой темноте. Я сказал:
— Возьми нож и ударь им старшего сына, прямо в шею.
Рука Ахмеда была сильнее, чем мне казалось. Нож, лежавший между нами, острый и костяной, взлетел вверх и вонзился в шею Карима.
— Еще раз, — говорил я. — И еще раз. Делай это, пока он не будет мертв.
Али заревел, и я сказал:
— А теперь ударь его в голову. Бей его!
Я отклонился на стуле как можно дальше, я искренне не люблю кровь.
Нож не пробил череп сразу, а оттого возникли некоторые сложности.
— Бей его в шею, — сказал я. — И еще раз.
Старик, пошатываясь как пьяный, стоял над сыновьями.
Я не хотел сказать ему ничего такого, что бы меня оправдывало. Никаких: ты этого заслуживаешь. Никто этого не заслуживает, на мой взгляд, но почему бы и нет?
Наконец, я сказал ему, не отпуская краешек нити, от которого он разворачивался весь.
— Теперь перережь себе горло.
Здесь я встретил наибольшее сопротивление, и мне пришлось давить, это было утомительно, словно физическая работа или страшное напряжение ума, как, может быть, написать курсовую за ночь.
Наконец, лезвие заскользило по его горлу. Оно хорошо кололо, а вот резало хуже.
— Ударься головой о стену, — сказал я. — Еще раз. Еще раз. Еще раз.
Когда он упал, я не знал, что делать. Мне не хотелось пачкаться кровью, но я знал, что он еще жив. Тогда я сел перед ним на корточки и зажал ему рот и нос. Мне было брезгливо.
Так я впервые убил собственными руками, и душа моя стала черной, как ночь, и проницаемой, как яйцеклетка, готовая для зачатия.
Итак, все было кончено. Что я должен был делать дальше? У меня не было сколь-нибудь осмысленного плана. Рубашку все-таки забрызгало кровью, и это вызвало у меня страшное отвращение, на трупы я старался не смотреть, они больше не представляли никакого интереса.
Я не спешил, почему-то мне казалось, что теперь у меня есть вечность. Я сунул в рюкзак небольшую самодельную книгу (переплет из человеческой кожи!) с незнакомыми мне буквами, костяные амулеты, разбросанные вокруг, трогать не стал. Безуспешно искал я фотографии мамы — в таком доме их не могло быть.