Глава 12. Полеты
Нас обоих конечно наказали, но мне это показалось каким-то даже несерьезным. Несопоставимым с масштабом содеянного мной. Впрочем, я не ждал наказания, не думал, что земля разверзнется у меня под ногами, и сердце-обличитель не стучало под половицами. В воздаяние как таковое я не особенно верил. Даже к нынешнему моменту еще не завершилась история Сон Биньбинь, но, по-моему, она чудесный образец моих представлений о справедливости. Сон Биньбинь, символ хунвейбинов. В шестидесятых годах, она, пожалуй, принесла немало бед китайской интеллигенции, в том числе стала косвенно виновной в гибели замдиректора ее собственной гимназии. В восьмидесятых Сон Биньбинь перебралась в Штаты, где успешно отучилась в Массачусетском университете и осталась там преподавать. Кажется, эта милашка даже немножко участвовала в политике штата. В данный момент девочка с косичками превратилась в почтенную старушку, и для успешного прохождения уроков жизни ей оказалось достаточно назвать культурную революцию страшным бедствием. Какие-то подобные представления царствовали и в моей голове — уж как-нибудь, что бы я ни натворил — я сумею отвертеться. Плюс, для спокойного сна достаточно было не слишком задумываться о завтрашнем дне, а это я умел. О чем я немного беспокоился, так это о своей душе, но морального смысла в этом не было. Я будто бы отчасти ощущал ее проницаемость, а перспектива словить химеру меня пугала. Забавная шутка: если от половой любви происходят венерические заболевания, то химер, проникающих в убийц, следует называть марсианским заболеванием. Заболевания любовников, заболевания воинов.
Лето пролетело быстро — в заботах и убийствах, а новый учебный год я встретил с энтузиазмом. За лето все немного подросли, а я немного подрос и еще совершил тройное убийство. Мне эта шутка казалась очень забавной, и я периодически повторял ее Роме. Позже, в нулевых, Рома назовет эту мою манеру относиться к убийствам "моральным гуро".
Впрочем, оказалось, что за лето братья Сазоновы успели победить какое-то речное чудовище, это делало мою тайную историю не такой уникальной, а шутку — не такой смешной.
К слову сказать, я не чужд этики (хотя для меня этика несет скорее эстетическую функцию), и именно поэтому идея автоматического воздаяния кажется мне довольно унизительной для высокого человеческого духа. Этическое действие обязательно должно являться результатом свободного выбора, иначе оно не может быть этическим по определению. Идея воздаяния сужает возможность разумного выбора, доводя этическое действие до автоматизма. Иными словами по-настоящему этическое действие возможно только в том случае, если человек имеет шанс не получить никакой награды за зло и никакого воздаяние за добро, совершенные им. Так мы получаем поистине страшную, но свободу. И выбор в пользу добра в таком случае действительно возвышает душу. Впрочем, человеческий разум стремится как раз к обратному — наши законы или религия так или иначе стремятся построить справедливость, которая в качестве чистой субстанции не существует в этом мире, по крайней мере, долговременно.
Впрочем, мне стоило бы написать об этом книгу, но теперь уже поздно, поэтому следует поговорить о другом — итак, мне пятнадцать, осень, мы все молодые и счастливые.
Толик сильно вытянулся за лето и теперь они со Стасом курили. Рома тоже порывался — он по необъяснимой для меня причине стремился подружиться с Толиком. Я же приобрел другую интересную привычку. Как вы помните, лето не прошло даром — мною были утащены из хранилища знаний и с места преступления удивительные манускрипты. И если тот, что был написан на арабском, покамест был для меня недоступен, то русскоязычные книги я тщательно изучил. Это приведет к некоторым последствиям. Кроме того, я изучал свою тайнопись. Первым делом, конечно, мне пришлось идти к Александре Александровне и сознаваться в том, что я умею. Так как информация стала доступна моему приемному отцу, утаить ее я не мог. Впрочем, Андрей Николаевич в любом случае уладил вопросы по поводу Сайдани, так что закона я не опасался.
Александра Александровна снова принимала меня в почти полной темноте.
— Интересно, — сказала она. — Это большая сила.
— Я опасен для людей? — спросил я с притворной тревогой, но Александра Александровна никогда не реагировала на эмоции, ложные или настоящие — неважно.
— Да, — сказала она. — Как и почти все. Но ты о себе слишком большого мнения, Сулим, в этом твоя слабость.
Шаль слегка соскользнула, и я увидел под ней шрамы, темные, неожиданно красные. Ходили слухи, что Александра Александровна занималась в юности чем-то достаточно темным, однако имелись расхождения: искажения ее шрамы или просто последствия неудачного эксперимента.