Выбрать главу

Милена держала Моржова под руку, и Моржов чувствовал, как Милена, слушая щёкинский бред, беззвучно вздрагивает от смеха.

Дорога ушла за поворот, и отблески костра погасли, а отзвуки упыриных голосов утихли. Остались только ночь и покатые горы.

– Эй, Щекандер, - позвал Моржов Щёкина, чтобы не впасть в лирику. - Как твои успехи в постижении следов инопланетян?

– Каких инопланетян? - тихо спросила Милена.

– Щекандер обнаружил в Троельге следы присутствия инопланетян, - пояснил Моржов. - Точнее, следы их влияния на нас. Теперь мы все под пристальным наблюдением уфолога-профессионала.

– Всё уже иначе, - сказал Щёкин. - Познание не стоит на месте. Идея инопланетян отброшена как фиговая, и теперь она представляет интерес только для историков и ретроградов.

– Вот как? - удивился Моржов. - Н-да, прогресс есть прогресс… И что же говорит о тех явлениях актуальная наука?

– Актуальная наука объясняет необъяснимые явления в рамках теории информационной вселенной. Вам растолковать?

– Ну, если поймём…

– Это, конечно, вряд ли… - вздохнул Щёкин. - Ну да ладно. В общем, дело такое. Вселенная - это безграничный объем хаотической информации. Я назвал этот объём блудой, потому что более точного термина придумать невозможно. Бывает, что в блуде из коацерватной капли какой-нибудь глупости внезапно самозарождается изолированная структура. То есть появляется некая сущность - смысл. Такую сущность я назвал мудо. Чтобы смысл уцелел, чтобы структура была устойчива, то есть чтобы мудо не растворилось в блуде, необходима некая предохранительная оболочка. Такую оболочку я назвал троельга.

– Всё это мне что-то смутно напоминает, - осторожно заметил Моржов.

– Возможно, - согласился Щёкин. - Я вижу дальше всех, потому что стою на плечах гигантов. Эти гиганты и без меня до хрена всего нахимичили, так что совпадения весьма вероятны.

– Значит, нашему МУДО в информационной вселенной соответствует своё мудо?

– Свинья ты в бисере! - раздосадовался Щёкин. - Перед кем я распинаюсь, а?… Нет, не у каждого МУДО своё мудо, а у всех МУДО на свете - одно-единственное мудо в блуде!

– Это называется архетип, - подсказал Моржов.

– Если знаешь лучше меня, рассказывай сам, - обиделся Щёкин.

– Молчу-молчу, - быстро заверил его Моржов.

– Ну и вот, - продолжал Щёкин, - разные мудо плавают-плавают в блуде и иногда сближаются. Ударяются или трутся друг о друга троельгами. В зоне трения физический мир испытывает напряжение, законы природы деформируются. И происходят разные необъяснимые с точки зрения физики явления. Например, НЛО, Бермудский треугольник или зарплата бюджетников.

– А если троельги протрутся до дыр?

– Тогда блуда хлынет в мудо и размоет его. Мудо прекратит своё существование.

– А об какую же тогда троельгу другого мудо тёрлось своей троельгой наше мудо, что в мире появились необъяснимые физикой явления? - тщательно сформулировал Моржов.

– Вот на этот вопрос я как раз и ищу ответ, - важно сказал Щёкин. - Следи за мировыми новостями, и ты всё узнаешь.

Моржов вполне улавливал странные намёки Щёкина, но ему как-то неловко было продолжать разговор при Милене - словно на чужом языке обсуждать человека в его присутствии.

– Давайте лучше помолчим, - вдруг тихонько сказала Милена Моржову. - Не надо меня развлекать.

Моржов не стал расспрашивать Щёкина дальше, а Щёкин, закурив, и сам, похоже, не желал продолжать.

Просёлок белел в темноте, словно проявлялся, как тайный смысл. Но всё остальное было непонятно: нашли друг на друга, перекрыли, сгрудили и скособочили сами себя просторные тени склонов, мягкие тени лесов, зыбкое, невидимое мерцание птичьего щебета то ли в глубине чащи, а то ли прямо над дорогой. Эта ночная неопределённость жизни была залогом её доступности, потому что, как при любви, определиться в пространстве можно было только на слух, на запах, обострённым и неизбежным осязанием. В этой ночи для Моржова и Милены, как для торопливых любовников в чужом доме, знакомой была только архитектура неба, которое рассыпчато и неярко отсвечивало то справа, то слева. На одном из поворотов просёлка Моржов всё-таки увидел, как над дальней долиной тихонько наклонился гранёный фужер Большой Медведицы.

Постепенно Моржов с Миленой приотстали от Щёкина. Моржов искоса поглядывал на Милену, но лицо её оставалось в тени панамы и волос. Моржов чувствовал на своей руке тепло запястья Милены, и ему хотелось как-то выразить свою нежность, свою благодарность Милене, а точнее - снова назвать её на «ты», точно коснуться чего-то, ещё недавно запретного.

– Ты не мёрзнешь? - заботливо спросил он.

Милена, конечно, уловила в Моржове эту мальчишескую ненасытность всеми образами близости, а потому ответила, опять улыбаясь:

– Нет, Боря, не мёрзну.

Моржова всегда безмерно удивляло, что при всём его хитроумии любая неопытная девчонка в любви была всегда мудрее его, подсознательно опытнее, пластичнее и органичнее. Он мог суетиться и дёргаться, а у неё, чего бы она ни делала, не было ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова, ни одной улыбки без смысла. Моржову казалось, что в эти минуты в женщине всплывает её древняя природа, которая давно всё знает и понимает. А потому, добиваясь женщины, Моржов всегда ощущал оправданность своего действия, ведь оно через женщину выводило из нави в явь глубинную неопровержимую правоту и чистую подлинность.

Просёлок вдруг быстро выступил из мрака, проявив перспективу, и опять погас. Оказывается, он уже подобрался к шоссе, и его осветила фарами проезжавшая мимо машина. Когда Моржов и Милена вышли на хрустящую гравием обочину, Щёкин уже голосовал.

– Я думал, вы вернулись, - удивился он. - Всё, финиш. Сейчас тормозну кого-нибудь, а вы давайте назад идите. Будете тут торчать - никто меня не подвезёт. Троих подбирать побоятся.

– Вон там беседка какая-то, - сказала Милена, указывая на ближайший пригорок. - Наверное, нам лучше там посидеть, чтобы убедиться, что всё нормально…

Беседка была деревянной восьмиугольной ротондой с ребристым куполом, скамейками по кругу и столом в центре. Похоже, её построили для тех, кто по просёлку приходил из Колымагино на трассу и ждал здесь попутку или рейсовый автобус. Милена и Моржов поднялись по тропинке и спрятались в беседке. Щёкин один остался стоять на обочине длинного синего шоссе. Вставляя в рот сигарету, Моржов незаметно проглотил таблетку виагры, а потом закурил и приобнял Милену. Милена не подалась к нему, но и не отстранилась.

Они сидели и одинаково ждали, когда же появится машина, которая увезёт Щёкина. На дальнем конце дороги зажигалась звезда, разгоралась, раздваивалась, потом какой-нибудь грузовик с сиплым воем пролетал мимо - и дальше его словно проглатывала тишина, звуковое небытие, потому что он переставал интересовать Моржова и вываливался из восприятия. Моржов понял, что волнуется, очень волнуется - он даже дышать начал носом. Каждая проехавшая машина натягивала струны его нервов ещё на один оборот колка. Милена сидела рядом с совершенно неподвижным лицом: Моржов ничего не мог прочесть по её калмыцким чертам. Но ведь не из-за Щёкина же Милена была здесь и тоже ждала…

Длинные фуры проносились вдоль по шоссе, словно снаряды, и Моржову показалось, будто Щёкин не уедет никогда и всё зря… Но вдруг он увидел, что рядом со Щёкиным стоит какая-то мелкая легковушка, точно выпавшая из прорехи. Наклонившись, Щёкин о чём-то переговорил с водителем через открытое окно, а потом дверка машины хлопнула, и с дороги как слизнуло всё, что там было, - и огни, и легковушку, и Щёкина. Моржову почудилось, что проёмы меж столбов его беседки задёрнули занавесками созвездий.

Он повернулся на Милену. Вместо Милены с молитвенно закрытыми глазами сидел мерцоид - но не тёплый, солнечный, а холодный, лунный. Подобного Моржов ещё не видел.

Каждое движение Моржова было таким, словно он оскальзывался на склоне. Милена внятно ответила на один поцелуй, слабо - на другой, а потом совсем отвернулась, закинув голову, словно не хотела отвлекаться. Моржов скинул за перила веранды панаму с головы Милены, стянул с плеч Милены и бросил куда-то назад кофту. Он потащил вверх футболку, оголяя маленькую грудь Милены с огненно-жгучими сосками, но Милена не поднимала рук, чтобы освободиться от одежды, - точно закостенела. Моржов оставил задранную футболку и принялся расстёгивать шорты Милены - так путано, будто у него на руке было десять пальцев. Милена не пошевелилась, не помогла, и спустить с неё шорты Моржов не сумел, боясь порвать, если он дёрнет их на себя из-под её зада.