Выбрать главу

Проблема интеллектуальной и организационной переориентации внешней политики на новые отношения между США и Россией после четырех десятилетий «холодной войны» представлялась исключительно сложной. Перед американскими лидерами, вырабатывавшими новую внешнюю политику, встал вечный вопрос: в какой степени США являются традиционной великой державой, проводящей глобальную политику силового балансирования, а в какой — «городом на холме»[1], который помогает другим развивать рыночную экономику и демократические институты? И когда творцы американской внешней политики в 90-х годах пытались сбалансировать мощь Америки и ее цели, они действовали в обстановке постоянно возрастающего американского верховенства в мировых делах, в то время как статус России как мировой державы за последнее десятилетие заметно снизился. Американские лидеры должны были также определить свои интересы в России, где официальный истеблишмент и общество в целом переживали одну из самых радикальных революций современности.

Перед американскими лидерами с 1945 года просто не вставала проблема концептуализации внешней политики в таких масштабах. Тогда новый мировой порядок был полон неопределенностей.

В 1945 году советские намерения многим были неясны, и система двух блоков в Европе возникла только после коммунистического переворота в Чехословакии и берлинской блокады 1948 года. Многие международные нововведения, предложенные сразу же после окончания Второй мировой войны, включая идею «четырех полицейских» Франклина Д. Рузвельта и даже Совет Безопасности ООН, в ретроспективе оказались наивно неадекватными для решения фундаментальных международных проблем, но это стало ясно только со временем[2]. Перерастание американо-советского противостояния в Европе в глобальное противоборство титанических масштабов началось лишь через пять лет после окончания Второй мировой войны, когда была развязана война в Корее.

Однако в некоторых важных аспектах обстановка в мире в 1945 году характеризовалась меньшей степенью неопределенности, чем это было в 1991 году. Потребовалось время, чтобы американцы приняли немцев и японцев как своих партнеров и интегрировали их в структуры-безопасности Запада, но в 1945 году было ясно, что эти тоталитарные режимы потерпели полное поражение. Соединенные Штаты и их союзники нанесли Германии и Японии военное поражение, территории этих стран были оккупированы, а их лидеры преданы суду. Американский генерал Дуглас Макартур со своим штабом написал послевоенную конституцию Японии. А появление новой угрозы со стороны Москвы помогло США понять важность установления тесных отношений с бывшими противниками. Возникшая в начале 50-х годов коммунистическая угроза сделала абсолютно необходимыми преобразование Германии и Японии в демократические страны и включение их в экономическую систему Запада и структуры обеспечения безопасности.

Ситуация, сложившаяся в мире в 1991 году и в последующие годы, не давала столь же четкой картины в отношении бывшего противника США. СССР потерпел поражение в «холодной войне» потому, что коммунистическая идеология как фактор мирового развития себя исчерпала, и Советский Союз перестал существовать как страна. И все же победа, одержанная над противником в 1991 году, не была столь же полной, как это было в 1945-м. Советский Союз перестал существовать, но постсоветская Россия не потерпела военного поражения и продолжает располагать десятками тысяч ядерных боезарядов, способных уничтожить США. Соединенные Штаты не оккупировали постсоветскую Россию, поэтому процесс политических и экономических преобразований в стране был в значительно большей степени внутренним делом России, чем это имело место в случае Германии и Японии после Второй мировой войны. Президент новой, независимой России Борис Ельцин производил впечатление человека демократической, рыночной и прозападной ориентации, но отдельные фигуры в его окружении были в меньшей степени склонны вести Россию по пути внутренних преобразований и интеграции с Западом. Некоторые из его противников, в том числе располагавшие широкой поддержкой в стране, были категорически против этих перемен. В 1945 году оккупационные власти подавляли антизападные силы в Германии и Японии. Ельцин в 1991 году не мог обратиться к союзникам на Западе за помощью в подавлении своих противников. Не было у него и сил справиться с этой задачей самостоятельно. В первые годы независимости власть Ельцина была довольно хрупкой, в то время как коммунисты и националисты как в правительстве, так и вне его бросали вызов президенту и его политике. Способность России к интеграции с Западом после «холодной войны» выглядела проблематично по сравнению с вероятностью эффективной интеграции оккупированной Западной Германии; сама необходимость интеграции в 1991 году не была столь настоятельной, как в 40-х годах. Помимо всего прочего, на Востоке Россия не представляла угрозы американской безопасности. Соответственно, во внутриполитическом плане в США не было сил, которые были бы заинтересованы в проведении широких преобразований в мире после окончания «холодной войны»[3].

вернуться

1

Авторы, видимо, имеют в виду аллегорию 3. Бжезинского (см. Бжезинский З. Выбор: мировое господство или глобальное лидерство. — М.: Междунар. отношения. — 2004. — С. 8). См. также Евангелие от Матфея. — Гл. 5, стих 14-16. — Прим. ред.

вернуться

2

Идея о том, что Соединенные Штаты, Великобритания, Китай и Советский Союз будут выполнять в послевоенном мире роль «полицейского», принадлежала Франклину Д. Рузвельту.

вернуться

3

Американцы, выступавшие за государственную поддержку реформ в Европе и «план Маршалла», были теми же самыми американцами, которые пережили Великую депрессию и в силу этого понимали роль государства в оказании экономической помощи и преобразовании экономики. В 1990 году в Америке было совсем иное отношение к государству и его роли в обеспечении развития. Относительно важности идей «нового курса» для после военных новаций вроде «плана Маршалла» см. Kopelman E. Imagining the Postwar World: A Cultural Perspective and American Internationalism after World Wars. Доклад, представленный Американской исторической ассоциации в Чикаго, январь 2000 г.