– Вот это да! – только и выдохнул Виктор. – А мы на лис грешили!
Екатерина Дмитриевна от стыда готова была сквозь землю провалиться.
– Ты что наделал! – воскликнула она, бросаясь на пса.
Мастиф отскочил, не понимая, в чем его обвиняют.
– Я не знала, Виктор, даже не подозревала! Поверь мне! – продолжила она. – Как я могу исправить ситуацию? Я все возмещу!
Самое неприятное, что вид у мастифа был довольный и никакой вины за собой собака не чувствовала. У Екатерины Дмитриевны опустились руки. Произошло обратное: потомственный аристократ не только не перевоспитал Жулика, он сам поддался губительному влиянию потомственного каторжника. Екатерина Великая попыталась было наказать Жулика. Тот отчаянно визжал, вырывался, даже зубы скалил. В его сознании курицы существовали исключительно для удовлетворения его аппетита, и он решительно не понимал, почему людям разрешается их есть, а ему нет. В этом заключалась величайшая несправедливость собачьего существования. В общем, Жулик был в душе революционером.
Жан-Жак с Екатериной Дмитриевной решили поочередно следить за собаками, а на ночь их запирать. Два дня прошли спокойно, стала просыпаться робкая надежда, что, может быть, пронесло. Но сегодняшнее утро показало, что ничего и никуда не пронесло. Жулик с Лордом Эндрю превзошли самих себя. Жертвами в роковой борьбе за выживание пали три курицы и одна утка. И терпению Екатерины Дмитриевны пришел конец. Во избежание всемирной собачье-пролетарской революции Жулика решено было посадить на цепь. Был выбран ошейник особой прочности, длинная цепь, стальное кольцо, вделанное в восточную стену. И пес тут же был лишен свободы. Казалось, что проблема разрешена. Но не тут-то было! Гремя цепью, как кандалами, Жулик надрывно завыл. К песне невольника присоединился мастиф, жалобно глядя на деспотов в женском обличье. Вымотанные за день дочь с матерью зашли домой, оставив собак в одиночестве. Но от воя ничто не спасало, даже двойные рамы не помогали. Кася же с Екатериной Великой крепились, надеялись, что псы со временем успокоятся. Так оно и получилось.
Собаки успокоились, и Касе удалось снова вернуться к делам. Она решительно взяла блокнот и решила заново переписать всех, кто имел хоть какой-то доступ к архивам Сессилии Гласс.
«Буду чертить стрелочки и отмечать всех крестиками, пока наконец в мою умную голову не придет хоть что-то, отдаленно напоминающее идею!» – сказала она сама себе. Потому что идей как раз в голове мадемуазель Кузнецовой не наблюдалось. Они совсем испарились куда-то, эти идеи, даже следа, пусть самого легкого, даже запаха, самого ненавязчивого, не оставили. И вот теперь она сидела с видом козы, пялящейся на афишу и судорожно соображающей, сейчас начать ее жевать или погодить. Самое противное, что козье состояние продолжалось уже больше двух часов. И вчерашний вечер тоже не подсобил, ночь совета не принесла, а утро оказалось нисколько не мудрее вечера. Единственная мудрая мысль, посетившая Касину голову, была следующей: «Какого черта я ввязалась в эту историю!» Но, к сожалению, никакой дополнительный свет на произошедшую у Сессилии кражу она не проливала.
Девушка оторвалась от блокнота и вернулась к компьютерному экрану. Он действовал на нее не столь удручающе, как чистый белый лист в сиреневую клеточку.
Ситуация была не из легких. Сначала идея отследить, кто из сотрудников Сессилии имеет какое-то отношение к России, показалась ей многообещающей. Проблема была лишь в том, что у мадам Гласс наблюдалась явная склонность принимать на работу людей, так или иначе связанных с Россией. Грегори Лашелье явно знал русский язык и даже писал на нем комментарии в «Фейсбуке», активно лайкая страницы российских новостей и интересных происшествий. Лена Гаврилова была самой что ни на есть аутентичной российской гражданкой. Что касается Шанталь, о России она явно знала больше, чем показывала. Просто хотя бы потому, что, кроме всего прочего, хорошо разбиралась в русском декоративно-прикладном искусстве. Все сотрудники работали уже не первый год, и так как Сессилия не могла с точностью определить дату пропажи документов, то исключить или включить кого-либо из списка или в список подозреваемых не получалось. По словам мадам Гласс, к ее архивам имели допуск все.