На пороге появилась младшая дочь боярина и презрительно надула губки, всем своим видом показывая недовольство. Боярышня Шацкая была красавицей. Высокая, дородством в отца, соболиные брови, неправдоподобно голубые глаза, прямой аккуратный носик и полные, цвета спелой вишни губы останавливали на себе любой взгляд. Даже дома щеголиха выглядела так, словно собиралась на свидание. Горничная рубаха была не из обычного холста, а из ярко-красного атласа с длинными и собранными в складки на уровне локтей рукавами. Поверх рубахи – длинный летник из тяжелой серебряной парчи с пристегнутым шитым золотом воротом. Длинные золотые серьги и роскошная, вышитая жемчугом кика на голове дополняли наряд. Единственное, что ее портило, – слишком ярко нарумяненные щеки и подведенные черным брови. И еще, пожалуй, высокомерное выражение, с которым боярышня оглядывала подьячего.
– Тятенька сказал к вам явиться, – капризно поджала губки красавица, – да только я ничего знать не знаю, ведать не ведаю.
– Может быть, и ведаете, да только не говорите, – прервал ее Федор.
– А что мне скрывать? – пожала плечами красавица.
– Как, например, вы относились к Фролу Капищеву?
– Околел, падаль, да только туда ему и дорога! – выпалила она и сама своей злости испугалась.
– За что вы так ненавидели Фрола Капищева? – вкрадчиво спросил Федор.
– А за что мне его было любить?! Вонял как выгребная яма, за версту обходить надо было, да и то нос зажамши. Да и противный он был просто-напросто, пьяница, бабник! – попыталась оправдаться Анна.
– За все, что вы только что перечислили, можно не любить человека, презирать, но ненавидеть? Вряд ли. Не будете вы же ненавидеть всех московских грязнуль, пьяниц и бабников?
– Да мерзкий он был человечишка, скользил повсюду, как тень, все вынюхивал да выискивал! – неосторожно вырвалось у Анны. Красавица поняла, что сказала лишнее, и побледнела.
Момент для Федора настал, и он без всякой жалости забил последний гвоздь:
– Тогда что вы делали в подклете в тот вечер, когда сказителя отравили?
На Анну было жалко смотреть. Нижняя губа ее задрожала, голубые глаза остекленели от страха, и нарумяненные щеки на побледневшем лице стали казаться еще краснее. Красавица стала напоминать обыкновенную куклу, и все очарование молодости и красоты смыло волной страха.
– Не было меня там, – попыталась она все-таки возразить.
– Бесполезно отпираться, слуги вас видели. Да и ожерелье, которое Фрол подарил своей невесте, дали ему вы. По вашей просьбе его купил Егор Ромодановский. Если будете упираться, покажем это ожерелье всем московским золотых дел мастерам. Хотите, чтобы вашего жениха на допрос в Земский приказ отвели? – Федор говорил наугад, ожерелье мог купить и сам Капищев, но попытка не пытка. На этот раз он попал в точку. Ожерелье Анну добило. Сил сопротивляться у нее больше не осталось.
– Люблю я Егора, больше самой себя люблю, и он только обо мне думает, нет жизни нам друг без друга! – Голос Анны звучал глухо, и впервые в нем слышались почти человеческие нотки. – А тятя в который раз сватов от порога повернул, а все из-за Настьки! А я почто мучиться должна? Разве моя вина, что женихов к ней никто не засылает? А мочи нам больше с Егорушкой ждать нету… – голос Анны задрожал и прервался, но, пересилив себя, она продолжила: – И нету в том никакой вины – друг друга любить. А Фрол про наши встречи прознал и угрожать мне начал. Сначала ожерелье потребовал, потом колечко, маменькин подарок. Я тогда хотела ему колечко отнести, да только когда спустилася, Фрол не один в своей комнате был. Поэтому я стучать не стала.
– А как вы узнали, что он не один в своей комнате был?
– Разговаривал он с кем-то.
– С кем? – напрягся Федор.
– Не знаю, – протянула Анна.
– Подумайте получше, вспомните, – продолжал настаивать Федор, – может быть, этот голос вам напомнил кого-то?
Все было без толку. Анна искренне пыталась вспомнить, но было видно, что мысленные усилия эти ни к чему не приводили.
– Этот голос был мужским или женским? – предпринял последнюю попытку Басенков.