Как-то само собой получилось, что Юлька начала писать для своей учительницы отчеты о прочитанных книгах, в них она пыталась выстраивать внутреннюю логику, по которой развивались события в книге, размышляла о том, что могло остаться за пределами описаний, спорила с автором. Зинаида Николаевна внимательно читала её работы, комментировала их, а однажды сказала:
— Знаешь, девочка, то, что ты пишешь, называется «эссе». Конечно, работы твои получаются наивными, но какими же ещё в этом возрасте они могут быть? Кажется, это твоё, — Увидев, что Юлька не поняла её, пояснила: — Возможно, у тебя имеется склонность к литературной деятельности. Из того, что есть у нас в Загряжске, самым подходящим местом для твоей учёбы по окончании школы может стать факультет журналистики, который недавно открылся в нашем университете.
Так у Юльки появилась цель.
Глава тридцатая
До назначенного Юрчиком времени оставалось несколько минут, которых хватило бы для того, чтобы позвонить Герману и, если Прошкин уже успел сообщить об исчезновении жены, успокоить, сказать, что она, если и не совсем здорова, то, во всяком случае, жива.
Теперь, когда во время разговора с учительницей свистопляска в голове утихла, профессорские речи не прокручивались по тысячному разу, не звучали смутно знакомые женские голоса, бесконечно долго ведущие обсуждения событий десятого класса, её сознание более или менее прояснилось.
«Я газетчик, и могу написать об экспериментах над человеческой психикой, которые Прошкин проводит в своей клинике. Конечно, ни одно серьёзное издание не примет у меня статью, полную непроверенных утверждений, к тому же не подкреплённых конкретными фактами. Но не зря же я в разговоре с Юрчиком упомянула о бульварных газетёнках, хватающихся за любые дутые сенсации. Серьёзные люди подобных газетёнок не читают, но первый камень будет брошен. После публикации могут найтись другие пострадавшие от Прошкина, пойдут письма, газетёнка примется раздувать скандал — он сработает на увеличение её тиража. Рано или поздно загадочной клиникой могут заинтересоваться органы, обычно называемые компетентными.
А ведь Прошкин не может не понимать, что я представляю для него опасность. Ему ничего не остаётся, только затащить меня в свою клинику и сделать так, чтобы у меня навсегда отшибло желание писать о нём и его деятельности. Если он уже связался с моим мужем, то, скорее всего, сумел его убедить в том, что я нуждаюсь в срочной госпитализации. Раньше я не сомневалась бы, что Гера сначала непременно переговорит со мной, а потом уже решится на какие-либо действия, но теперь я готова допустить любые другие варианты. Он может сообщить Прошкину о моём звонке. Выяснить, что я звонила из Загряжска, будет не сложно».
Юлия выпустила из вида, что звонила родителям, и о том, что её местонахождение можно определить по звонку в редакцию, тоже не думала. Сейчас она предвидела опасность только со стороны мужа и кипела гневом.
«Предатель! Герман предал меня, и я попала в настоящую беду. Если бы он не о встрече с бывшими одноклассниками беспокоился, а сопроводил жену до клиники, сидел под дверью профессорского кабинета, Прошкин не посмел бы вести себя как мучитель из Аненербе. Видимо, он понял, что, по сути, я очень одинокий человек, поэтому со мной нет смысла осторожничать. Нет, звонить Герману нельзя. И дома показываться нельзя. Сейчас мне надо быть крайне осмотрительной. И я должна покончить с Прошкиным. Или он покончит со мной. Чем раньше я разошлю статью по московским изданиям, тем скорее наступит час, когда я увижу своих детей».
Юлия взглянула на часы — пора было перезванивать в редакцию.
Юрчик не только сообщил точный адрес деда, но и «пробил» его по журналистским каналам.
— Оказывается, дед, ох, какой не простой! — чему-то радовался Юрчик. — В своё время Пастухов — это его фамилия — был вполне даже заметным ученым, доктором физмат наук. Потом по жуткой статье — что-то вроде разглашения государственной тайны — отмотал приличный срок. Он, вроде бы, коллеге из буржуинской страны на международной конференции передал какую-то свою работу — здесь она была никому не нужна. Какое это имело отношение к тайнам нашей с тобой Родины, не понятно. Пастухов фунциклировал в области фундаментальной науки, ни с оборонкой, ни с космосом не соприкасался. После лагеря наука ему, естественно, не светила. Устроиться он смог только обычным учителем физики, к тому же в полной запинде. А прошло сколько-то лет, и его ученики стали побеждать на всесоюзных олимпиадах, сотрудничать с научными центрами, публиковать научные статьи. Кто-то проморгал его анамнез, и двинули нашего дедка на заслуженного учителя. Знатный скандалец был! О том, что Пастухов по-тихому съезжает с шариков — изучает парадоксы времени — никто не подозревал, пока он не взыграл духом — гласность! перестройка! — и не начал строчить про свои парадоксы во все места.
Юлия вернулась на вокзал и выяснила, что электричка на Митяево, где жил Пастухов, уже ушла, следующая отходит через три часа, и вечером будет ещё одна. Юлия решила, что трёх часов ей хватит, чтобы накропать статью, и ещё останется время сходить на почту и разослать её по нескольким московским изданиям. Оставалось определиться с местом, где никто не помешает, где стояла бы печатная машинка и имелся запас бумаги. Таких мест у неё было раз два и обчёлся — редакция и собственная квартира. В редакцию Юлия не могла пойти, во-первых, потому, что будет правильнее, если там останутся во мнении, что она сейчас в Москве, а, во-вторых, никто из коллег не должен её видеть такой измученной и некрасивой.
Сейчас, когда появилось веская причина, чтобы пойти домой, Юлия принялась убеждать себя, что наверняка её опасения преувеличены. Позвонить из клиники Герману могли, а вот следить за её квартирой — это уже слишком. Дома сейчас никого нет, никто не узнает, что она туда заходила. К тому же одета она слишком легко, — Юлия и в самом деле почувствовала, что мёрзнет — да и одежда её слишком заметна, а рыжий саквояж, привезённый из Болгарии, вообще может выступать в качестве опознавательного знака. И денег у неё с собой совсем немного, а ведь неизвестно, сколько времени придётся скитаться. Дома в столе припрятана приличная сумма, но это пусть останется семье, а вот сберкнижку, на которой тоже что-то есть, нужно забрать и как можно скорей снять все средства со счёта.
Она подыскивала аргумент за аргументом, чтобы позволить себе побывать дома, прикоснуться к вещам своих мальчиков, почувствовать запах детской одежды — может быть, это последнее человеческое, тёплое, что ей осталось в жизни. Единственные соседи по лестничной площадке уехали в отпуск, так что с ними возле квартиры ей тоже встретиться не грозило. Конечно! — соседи, уезжая, оставили им ключи. Можно будет заскочить домой на пару минут, заглянуть в детскую, похватать всё необходимое, взять печатную машинку, бумагу, и перейти в квартиру напротив, а там уже без опасения, что её застукают, спокойно поработать над статьёй.
Спустя два часа Юлия повесила соседские ключи на прежнее место, вернула на письменный стол печатную машинку и покинула свою квартиру в состоянии полного душевного смятения: всё любимое ею было так близко, и так недоступно.
На почте, стоя в очереди, чтобы отослать статью в московские газеты несколькими заказными письмами, она вдруг заметила: время, которое только что бежало с такой скоростью, что она волновалась не управиться со статьёй до электрички на Митяево, начало двигаться всё медленнее и медленнее, руки почтовой девушки то и дело замирали в воздухе, люди в помещении разговаривали, странно растягивая слова, выдерживая театрально длинные паузы..
Прошкин что-то говорил про неравномерность хода времени, подумала Юлия, тут же спохватилась, но было поздно: в голове уже включилась заезженная пластинка с профессорскими речами. Вскоре подключились женские голоса, из невнятного бормотания которых то и дело выскакивало назойливым рефреном: «Кто-нибудь из наших был на похоронах Герасима?».
Уже смеркалось, когда Юлия обнаружила себя сидящей на парковой скамье. Она очень замёрзла и устала. Вспомнила, что ей непременно нужно куда-то ехать. Порылась в сумочке: несколько газетных обрывков с адресами редакций, почтовые квитанции, сберкнижка, паспорт, фотографии детей и мужа, железнодорожный билет из Москвы — всё это ни о чём ей не сообщало. Вот ещё сложенная вчетверо бумажка — адрес какого-то А. И. Пастухова. Митяево... Митяево! Ей срочно нужно ехать туда, там живёт человек, разбирающийся в загадках времени. Об этих загадках говорил... Да, вспомнила: Прошкин, московская клиника, Юрчик дал адрес Эйнштейна из Крыжополя. Скорее на вокзал!