Возвращение в Москву
3 дек. 1927 года, суббота. Москва
Что меня удивляет в России – так это неизменный и постоянный холод и снег. Всюду примерно одно и то же: за пределами больших городов – огромные пространства, покрытые снегом, среди которых встречаются пятна лесов, а иногда – занесенные снегом деревеньки с одинокой церковью и стаями галок, города с их кремово-белыми домами и светлые башни церквей… Как только вы приезжаете в Россию в ее сегодняшнем состоянии (да к тому же задумываетесь о санитарии), вы сразу начинаете возмущаться грязью. Это превращается в главную мысль, которая гложет вас все время, пока вы находитесь в этой стране: что в супе могут оказаться клопы или тараканы, что в постельном белье или в воде может быть какая-то грязь – и, главное, что со всем этим делать? Меня всегда удивляет, что страна с населением 150 000 000 человек, находящаяся рядом с современной Европой, не выработала у себя отвращения к грязи. И даже здесь, на этой лучшей в стране железнодорожной линии между Ленинградом и Москвой, меня не оставляет эта мысль. Как и мысль о том, что ни в Москве, ни где-нибудь еще в России я не смогу попробовать по-настоящему приятную и вкусную пищу. У всех блюд здесь, увы, есть одно общее свойство: они тяжелые и клейкие, и мысль об этом для меня почти непереносима. Даже после столь краткого пребывания в стране я обнаружил, что пристрастился к водке: водка сама по себе, водка в чае, водка в десерте – и со всем этим справляюсь. И что еще хуже – так далеко от дома я нахожу успокоение в общении только с двумя людьми – это Рут Кеннел и Скотт Неринг. Рут прекрасно понимает жизнь и спокойно, по-философски к ней относится; Неринг дорог мне своей твердой (и, может быть, бесполезной) преданностью делу помощи обездоленным. Всякий раз, когда я думаю о нем (и тем более знаю, что его увижу), у меня возникает такое чувство, что в этом огромном и чужом для меня мире у меня есть друг. Вот и сегодня он должен прийти с какими-то важными новостями. А Рут, наверное, наконец-то узнает, будет ли она вместе с Тривасом сопровождать меня в поездке по России. Я очень надеюсь, что да – ведь к данному моменту она ясно продемонстрировала мне свои высокие интеллектуальные и дипломатические способности.
На вокзале мы все заходим в ресторан выпить чаю. Тривас, представляющий ведомство иностранных дел, БОКС, а (по слухам), может быть, и ГПУ, сохраняет то прекрасное расположение духа, которое должно характеризовать дипломата, одновременно являющегося шпионом и в определенной степени охранником. Его юмор и внимание к ситуации не дают сбоев никогда. С другой стороны стола – миссис Кеннел, особа несколько более темпераментная, но столь же оптимистичная и жизнерадостная. Мы заказываем водку, чай, а для меня омлет с конфитюром – единственный вид омлета, который я могу здесь есть. Пока мы завтракаем, к нам подходят ни много ни мало пять нищих. Здесь это существа весьма разнообразные и непростые, да еще все они облачены в развевающиеся лохмотья, так что образуют странную и диковинную картину, привлекающую мое внимание. Я получаю удовольствие даже от простого разглядывания этих персон. В одном случае я даю двадцать копеек (около 20 центов на наши деньги). В другом – предлагаю нищему на выбор или пятнадцать копеек (это вся мелочь, что у меня есть), или стакан водки из бутылки на столе. Он, как я и думал, выбирает водку.
После завтрака Тривас оставляет нас и уходит в БОКС, пообещав попытаться устроить мой отъезд на юг по возможности в этот же день. Вместо претенциозного люкса по 20 рублей в день, который у меня был раньше, я занял скромную комнату без ванной, что показалось мне более комфортным. От Триваса не было известий до второй половины дня, когда нас попросили зайти в БОКС, чтобы окончательно утвердить программу. Как и предсказывала Рут (и наверняка потому, что она во время поездки не стала его любовницей), вокруг ее участия поднялась буча. Раньше, в Америке, и здесь, в России, и Тривас, и все и всюду заверяли меня, что ведомство иностранных дел решит вопрос о моем личном секретаре и о секретаре, который предоставляется правительством. Теперь же из-за гнева Триваса на миссис Кеннел возник вопрос о расходах. Коринец, секретарь БОКС, заявил, что у Общества культурной связи с заграницей недостаточно средств, чтобы оплатить работу двух секретарей, и тот единственный, за которого они согласны заплатить, должен представлять правительство. А поскольку миссис Кеннел не является русским коммунистом, она этим секретарем быть не может. После этого я сказал им, что раз они не могут выработать удовлетворительное решение, я немедленно покидаю страну Они пообещали вернуться к этому делу и дать мне ответ в понедельник.