Но не было "вниз".
Здесь гравитация работала иначе.
Я попыталась подняться на ноги — и тело не послушалось.
Руки тряслись. Ноги были ватными, пустыми. Мышцы отказывались держать вес. Я рухнула обратно в траву, и каждая травинка мягко поддержала, обвила, зашептала что-то успокаивающее.
Второй раз.
С трудом, через боль, через дрожь во всём теле, я встала.
И ноги не держали. Не потому что слабые. Потому что земля под ними отталкивала. Тело начало всплывать — медленно, как в воде, только воды не было, был просто воздух, густой и тёплый.
Я взмахнула руками, пытаясь ухватиться за что-то, но хваталась за пустоту. Мир переворачивался вокруг меня — трава внизу становилась вверху, океан-небо становился полом — и я летела, кружилась, теряя ориентацию, не зная где верх, где низ, где я.
Желудок скрутило в узел.
Желчь подступила к горлу — я сглотнула, заставляя её остаться внутри, но тошнота накатывала волнами, в такт вращению мира.
Рыбы проплывали мимо — так близко, что я видела их огромные глаза, мудрые и печальные. Одна повернула голову и посмотрела прямо на меня. И в её взгляде я прочла:
Ты не должна здесь быть.
Я знаю.
Ты ломаешь миры своим присутствием.
Я не хотела.
Тогда уходи. Прежде чем это место тоже рухнет.
И как будто в подтверждение её слов, трава внизу — или вверху? — начала чернеть. Свет в травинках гас, одна за другой, и чернота расползалась пятном, жадно пожирая зелёное свечение.
Океан-небо забурлил. Рыбы метнулись прочь, исчезая в глубине, и вода начала стекать.
Не падать. Именно стекать — огромными потоками, которые текли вниз — или вверх? — к горизонту, обнажая то, что было за ними.
Пустоту.
Снова эту чёртову пустоту, которая пожирает всё.
Меня потянуло снова — не в какую-то сторону, а сразу во все. Мир растягивался, как резиновая лента, и я вместе с ним. Кости трещали — не пели больше, а именно трещали, как сухие ветки под ногами. Кожа горела, натягивалась, готовая лопнуть.
Я закричала — и крик вырвался хриплый, сорванный, почти беззвучный.
И…
***
Тишина.
Абсолютная. Оглушительная тишина.
Она давила на барабанные перепонки, как вата, забивала уши плотнее любого звука. Я слышала только собственное сердцебиение — слишком быстрое, слишком громкое, бьющееся где-то в горле.
Пространство вокруг было... странным.
Бесконечное поле из чего-то белого — не снега, не песка, не тумана. Просто белого. Оно простиралось до горизонта, где небо и земля сливались в одну неразличимую линию.
И в этом поле росли часы.
Не стояли. Именно росли — как деревья, как цветы. Из белой земли тянулись циферблаты на длинных стеблях. Маленькие — с ладонь, и огромные — размером с дом. Все они тикали. Каждый в своём ритме. Некоторые шли вперёд, некоторые назад, некоторые вообще крутились хаотично.
Время здесь было сломано.
Я сделала шаг — и сразу же пожалела.
Потому что вокруг меня начало происходить всё сразу.
Слева мир старел — белое поле желтело, сохло, трескалось, превращалось в пепел. Часы ржавели, осыпались, падали.
Справа мир молодел — белизна становилась ослепительной, нестерпимо яркой, часы расцветали, росли, множились.
Впереди время останавливалось — всё застывало на полувдохе, и даже пыль в воздухе висела неподвижно.
Позади время ускорялось — всё вокруг размазывалось в одно сплошное пятно движения.
И я стояла в центре этого хаоса, чувствуя, как моё собственное время рвётся на части.
Правая рука старела — кожа морщинилась, покрывалась пятнами, ногти желтели и слоились.
Левая молодела — становилась детской, пухлой, с крошечными пальчиками и нежной, почти прозрачной кожей.
Волосы — короткие, после того как я отдала их озеру — седели на одной половине головы и темнели, удлинялись на другой, отрастая со скоростью, которую я чувствовала — зуд на коже черепа, покалывание.
Я разваливалась на части.
Буквально. Моё тело не могло существовать в месте, где время шло во все стороны сразу. Клетки получали противоречивые команды — умирать и рождаться одновременно — и начинали просто... распадаться.
Кожа трескалась — тонкие линии пробегали по рукам, по шее, по лицу, и сквозь них сочилось что-то тёплое. Кровь. Или лимфа. Или то, чем я была между рождением и смертью.
Кости скрипели — высоко, пронзительно, как ржавые петли.