- Вам что, больше негде об этом поговорить? Надо было именно сегодня?!
- Я должна была обсудить…
- Лика, хватит, - перебивает меня. - Я ужасно устал от этого дерьма за последние несколько лет. Именно поэтому я не хотел ничего тебе говорить, ни о завещании, ни о Лисиной. Знал же, что ты постоянно будешь только об этом и думать, гонять в голове невеселые мысли и загоняться. Я думал, что, хотя бы сегодня мы немного расслабимся. Но видимо я ошибся.
Он выходит из машины, оставляя меня одну. Я наблюдаю, как он быстрыми шагами пересекает двор и скрывается в доме.
Нос щекочет от подступающих слез, но я проглатываю их.
Когда захожу в дом, он стоит на кухне и залпом осушает бокал с виски. Даже не снял верхнюю одежду.
Чувствую себя провинившимся ребенком. Его злость вполне оправданна. Мне бы тоже не понравилось, если бы мужчина решал свои вопросы на мероприятии, которое для этого совсем не подходило. И как бы это не было цинично, но я немного расслабляюсь от осознания, что Краснов ни о чем не догадывается.
Подхожу со спины, обвивая его талию руками, утыкаясь носом в колючую ткань пальто.
- Прости меня, - говорю в его спину. И я говорю это искренне, извиняясь за всё, что ещё не могу рассказать.
- Всё нормально, - его ладонь ложится на мои руки. - Ты тоже меня прости. Нервы сдают.
Нервы сдают у всех. Несмотря на то, что все мы стараемся выглядеть уверенно и спокойно, каждый проигрывает в голове исход не в нашу пользу. Даже подстраховка Аккермана может оказаться недостаточной. Что если Жанна просто так не остановится? Мы даже не знаем, кто ей помогает в этой борьбе. Кому можно доверять, а кому нет.
До самого судебного заседания мы больше не поднимаем эту тему и вообще не разговариваем о работе. Лёша выглядит подавленным, но очень старается это скрывать от меня. Но я буквально чувствую, что между нами задули арктические ветра.
Стараюсь гнать от себя невеселые мысли, понимая, что сейчас не лучшее время для выяснения отношений. Тем более, что после судебного заседания нам придётся поговорить. Не хочу начинать непростой разговор сейчас.
Все выходные мы занимаемся каждый своими делами. Краснов скрывается от меня в кабинете, откуда доносятся обрывки телефонных разговоров на повышенных тонах. Но я не вникаю в их суть. Занимаюсь готовкой, читаю, дышу свежим морозным воздухом и стараюсь отдохнуть. И у меня это отлично получается, особенно когда засыпаю с книгой в руках, стоит прилечь. Беременность сказывается, включается режим энергосбережения.
По утрам меня ужасно тошнит. И сохранять непринужденный вид невыносимо трудно, особенно за завтраком, когда я вот-вот готова сорваться в туалет.
За завтраком перед судебным заседанием я всеми силами стараюсь заглушить свой порыв убежать. Пью воду мелкими глотками, чтобы заглушить приступ тошноты и натыкаюсь на внимательный взгляд Краснова, который застыл с поднесенной к губам вилкой.
- Всё нормально?
- Да, - выдыхаю рвано.
- Ты даже не притронулась к еде.
Я опускаю взгляд на глазунью, которую приготовил мужчина, и губы сами собой кривятся. Новая волна тошноты застревает в горле, и я отвожу глаза от тарелки, чтобы не провоцировать себя.
- Я не хочу есть.
Цепкий взгляд скользит по мне, ощупывает, словно ищет что-то. Но Краснов ничего больше не говорит, продолжая есть.
Дорогой до суда он тоже молчит. Выглядит хмуро, и чем ближе мы подъезжаем к Москве, тем мрачнее становится Краснов. Неприятное чувство скребет, оставляет болезненные царапины. Недосказанность между нами осязаема и возможно было бы правильным всё обсудить наедине в эти выходные, которые мы осознанно провели отдельно, находясь в одном доме. Но время нельзя повернуть вспять, и мы имеет то, что имеем.
Молчание тяжелым осадком ложится в легкие и душит меня. Дышать становится трудно. Приоткрываю окно, жадно вдыхая ледяной воздух.
- Простудишься, - сухо говорит Краснов, закрывая окно, нажимая на кнопку со своей стороны.