«В окно кидать».
В мозгу словно вспышка прошла. Я снова посмотрел на Яську. Но теперь увидел не больного ребенка. Маленький рост. Узкие плечи, которые пройдут в любую дыру. Гибкий, как прут. Руки тонкие, но цепкие. Вес — как у кошки. А мозги — взрослого, битого жизнью пацана.
Форточник. Тот, кто может просочиться сквозь прутья решетки. Кто влезает в форточку на третьем этаже и открывает дверь изнутри. А я тут нос ворочу.
Кот, заметив мой изменившийся взгляд, тяжелый, оценивающий, осекся на полуслове. Улыбка сползла с его лица.
— Э… Сень? Ты чего? Я ж пошутил…
— Пошутил, говоришь? — медленно произнес я, не сводя глаз с «ребенка». — А шутка-то, Кот, умная вышла. Даже слишком.
Глава 15
Глава 15
Я окинул взглядом свою стаю. Решение уже было принято: такой кадр мне нужен, — но в банде, как и в государстве, иногда полезно поиграть в демократию. Пусть парни чувствуют, что их голос тоже имеет вес.
— Ну что ж, — негромко начал я, кивнув на заморыша. — У нас тут, похоже, пополнение намечается. Мне интересно, что вы думаете.
Я повернулся к своему тяжеловесу.
— Васян, скажешь слово?
Здоровяк вытер рукавом пот со лба, посмотрел на тщедушного Яську, потом на меня.
Поначалу он лишь неопределенно пожал плечами — мол, мне-то что? Но, поймав мой выжидательный взгляд, прогудел:
— А чего говорить? Вроде не промах. Свой кусок хлеба сам добывает, на шее сидеть не будет. Обузой не станет. А там, глядишь, и сгодится на что.
Кот, стоявший рядом, демонстративно скривился, словно лимон разжевал. Ему вся эта затея явно была не по вкусу.
Я перевел взгляд на следующего.
— Упырь?
Мрачный, как всегда, Упырь даже не посмотрел на мальчишку.
— Как решишь, так и будет. Лишь бы под ногами не путался.
— Спица? — спросил я.
Тот хитро прищурился, глянув на меня.
— Да ты ж сам все решил уже. Чего спрашиваешь? — хохотнул он.
— Шмыга? — Я кивнул последнему.
— Дык я че… Я как все, — засуетился Шмыга, шмыгнув носом. — Раз парни не против… Да и Прыщу нашему он подсобил, мелких не обижал. Пусть будет. В хозяйстве пригодится.
Кот снова скривился, выразительно сплюнув на брусчатку.
Я повернулся к виновнику торжества. Яська стоял ни жив ни мертв, переводя взгляд с одного на другого. Он явно не привык, чтобы его судьбу обсуждали вот так.
— Ну что, Ясь, — сказал я, глядя ему в глаза. — Слышал глас народа?
Тот лишь хлопал ресницами, явно не понимая, к чему я клоню.
— Ч-чего слышал? — пролепетал он.
— Народ не против, — пояснил я доходчиво. — Парни тебе добро дают. Так что теперь твоя очередь. Ты сам-то что скажешь?
Яська стоял, втянув голову в плечи. В его глазах читался не просто страх, а полное непонимание самой сути происходящего. В его мире подворотен и пинков никто никогда не спрашивал: «А ты что думаешь?» Там говорили: «Пшел вон!»
— Ну? — поторопил я. — Язык проглотил? Говори как есть. Хочешь к нам или дальше будешь по углам мыкаться?
Кот, стоявший чуть в стороне, снова скривил губы в презрительной усмешке. Он набрал в грудь воздуха и уже открыл рот, чтобы выдать что-то язвительное про убогих, но я перехватил его взгляд.
— Заткнись, — тихо, но так, что мороз пошел по коже, отрезал я.
Кот поперхнулся.
— Сень, да я ж просто…
— Я сказал — пасть захлопни, — шагнул я к нему вплотную, глядя в глаза. — Ты, Кот, черту не переходи. Забыл, за что был наказан?
Он сглотнул, злобно зыкнул на Яську, но челюсти сжал. Иерархия была восстановлена.
Я снова повернулся к мелкому. Тот, видя, как я осадил одного из старших, смотрел на меня уже не просто с удивлением, а с каким-то благоговейным ужасом.
— Говори, Ясь. Не бойся.
Он шмыгнул носом, переступил с ноги на ногу в своих огромных опорках и, глядя в землю, тихо заговорил. Голос его был скрипучим, ломаным, и он отчаянно шепелявил, глотая сложные звуки.
— Я с теткой одной ланьше хлисталадничал… — начал он, запинаясь. — Она меня запеленает, как куклу, да и плосит у папелти. Жалости лади.
Он поднял на меня глаза.
— Затем вылос я. За младенса уже не гожусь, ноги из пеленок толчат. А тетку в лекалню заблали. С сисилисом. Сгнила она насуй.
Он вздохнул: по-взрослому так, тяжело.
— Вот, с год один бедую. Меня в компании никакие не белут… Мал, говолят. И толку, мол, от тебя, как от козла молоса. Пинками гонят…
Его исповедь была простой и страшной, как сама улица. Профессиональный нищий-реквизит, ставший ненужным, как только перестал помещаться в пеленки.
— Значит, как от козла молока? — переспросил я. — Ну, это мы еще посмотрим. — Я положил руку ему на плечо. Оно было тонкое и острое. — Собирайся, Ясь. Кончилось твое бедование. Пойдешь с нами.