Выбрать главу

В конце мая 1870 года, когда Эварист Борель прибыл в Англию, Диккенс написал уже более половины романа, и первые его главы были опубликованы в ежемесячном журнале «Круглый год». По тону эта вещь сильно отличается от «Нашего общего друга»: в ней меньше фантазии и нет – или почти нет – отступлений. Интрига закручена вокруг нескольких главных действующих лиц – для романа Диккенса их на удивление мало, всего с десяток, – и в частности вокруг загадочного Джаспера, респектабельного учителя пения и в то же время опиомана, о котором мы еще будем говорить. Достижение результатов, столь мало согласующихся с его обычной манерой, по-видимому, давалось Диккенсу ценой невероятных усилий. В периоды напряженной литературной работы он иногда позволял себе короткий отдых, чем и можно объяснить то приглашение в Гэдсхилл, которым воспользовался молодой француз.

Текст, направленный Борелем по возвращении из Англии редактору «Ревю де Дё Монд», к сожалению, не сохранился, однако записи, которые мы представляем читателю, могут с полным основанием рассматриваться в качестве чернового варианта или источника указанного текста. Ибо речь идет о личном дневнике. Рукопись представляет собой обычную ученическую тетрадь, из которой первые три страницы, равно как и двенадцатая, вырваны; эта деталь, а также многочисленные помарки в тексте позволяют думать, что Борель внимательно перечитал свой дневник и убрал записи личного характера, после чего оставшаяся часть была переписана набело с целью публикации.

Нам представлялось важным реконструировать, насколько это было возможно, оригинальную версию дневника по двум причинам. Во-первых, вычеркнутые места – к счастью, в большинстве своем поддающиеся прочтению – недвусмысленно удостоверяют происхождение и аутентичность Рукописи. А во-вторых, они содержат некоторые сведения о личности автора и литературной среде того времени, которые могут оказаться полезны исследователям. В нашем издании эти места даны в квадратных скобках.

Мая 30-го числа 1870 года

Вчера написал ему. Чего ради дожидаться его случайного приезда в Лондон? Он, может статься, уже окончательно переселился в Кент. А я не могу длить мое пребывание в Англии бесконечно [тем более что и вексель, обещанный папа, все медлит явиться].

Боже, чего мне стоили эти несколько строк! Как изъяснить в немногих фразах, не впадая в подобострастие, сжигающую меня горячку? Как отличиться от десятков иных начинающих писателей, которые, вероятно, домогаются его каждодневно? [Рекомендательным письмом Авроры воспользовался безо всяких угрызений. После нашего спора на Пасху она, уж верно, никогда больше не пригласит меня в Ноан, но что за нужда? Слишком долго терпел я ее уроки поведения и покровительственный тон… Так пусть же это послужит мне хоть к чему-нибудь!

Мой дуврский знакомец, этот несносный денди Дюмарсей, явился сегодня утром. Персонажам его разбора необходима свита: они могут существовать лишь в глазах других. Как бы там ни было, он пригласил меня на завтрак. ]

Мне ничего более не остается, как ждать… ждать и сносить приступы этих странных грез, мучающих меня всякую ночь. Добро бы еще кошмары – они бы, наверное, меня будили. Но нет, когда поутру я вспоминаю эти сны, они представляются мне незначительными содержанием и обыкновенными по форме своей. Ни макабрическим оттенкам, ни символам тревожным, ни деталям фантасмагорическим – ничему не могу я приписать того влияния, которое они производят на меня. Кажется даже, что сила их коренится в самой их банальности.

Чаще всего является мне человек у окна. Он сидит у стола, спиною ко мне. Вдали простирается горный ландшафт. Ни на миг не вижу я его лица, и все же силою того парадоксального знания, коим обладаем мы во сне, мне непреложно ясно, что человек сей мне незнаком. Я не знаю, что он делает. И тем не менее остаюсь там, не отрывая от него взгляда в продолжение, кажется, часов. Между ним и мною существует связь, которую никакие слова человеческие не способны выразить определительно и которую даже само пробуждение расторгнуть не может.