Эти мысли занимали ее весь день – и пока вызванная белошвейка подшивала ставшее широким платье (в последнее время Тэсс похудела – то ли от волнений, то ли от клокотавшей в ней ненависти к себе), и пока горничная Дженни помогала госпоже одеться, разглаживая атласную отделку и сыпля восторженными фразами, и пока Тэсс, улыбаясь, стояла рядом с отцом и встречала приезжающих гостей. Она почти не смотрела на лица и почти не запоминала имена, тем более что давно многих знала, и глядела словно сквозь людей, а при первой возможности – отворачивалась; в свете о мисс Каннингхэм говорили, как об очаровательной гордячке. Может, она такая и есть, кто знает… Видеть ей точно никого не хотелось.
- Будь любезнее с гостями, - процедил отец, когда основная масса придворных уже приехала, и в бальном зале стало душно и мутно от разговоров. – Ты будто лимон проглотила.
- Мне проглотить сливу, папа? – мило улыбнулась Тэсс.
- Не дерзи мне, - Говард сузил глаза; даже сейчас, злясь на дочь, он выглядел красавцем – высокий, с благородной сединой, и глубокие морщины у рта и глаз его не портили, наоборот – придавали величественности. – Ты должна вести себя безупречно. Ты помнишь это?
- Конечно, отец.
- Тогда сделай милость, оставь свои колкости для влюбленных болванов, которые ничего не слышат, увиваясь вокруг тебя. Повторяю, будь любезней.
Тэсс честно старалась. Короткую, загадочную полуулыбку, которая, как ей говорили, сводила молодых людей с ума, она отрепетировала перед зеркалом в совершенстве – и сейчас могла блистать. Она перемещалась по бальному залу, не ходила, а плыла, если не плыла – то порхала, словно бабочка, от одной группы гостей к другой. Пускай Англия не до конца оправилась от постигшего ее чумного несчастья, пускай идет война, все это лежит за стенами особняка Каннингхэмов. И сегодня вечером гости просто обязаны веселиться. Отец, конечно, станет вести свои скучные политические разговоры с людьми постарше, а уделом Тэсс оставались все остальные – кто забавный, кто занудный, кто красивый, кто невзрачный... Раньше она способна была различать их, но теперь ей требовалось прилагать усилия, чтобы все лица не сливались в одно невыразительное лицо.
Раньше... раньше она была наивной, вот что. Впрочем, Тэсс подозревала, что по-прежнему таковой остается, просто это меньшая наивность, чем прежде.
Когда начались танцы, она открыла их в паре с отцом, так как ее жених отсутствовал; Говард Каннингхэм двигался, несмотря на преклонные лета, превосходно, и когда он исполнял очередное па и кланялся, камни переливались на его бирюзовом камзоле. Многие пожилые люди одеваются неброско, особенно те, кто считает, что осенен светом истинной веры; воздержание и скромность – вот то, в чем нуждается Господь, говорят они. Однако отец любил повторять, что Богу не повредит немного блеска – и мог появиться на балу в ярко-синем, алом, даже белом. Блеск французского двора просачивался дерзким сквозняком в английские дома, несмотря ни на что.
Тэсс танцевала достаточно долго, чтобы выдохнуться и возненавидеть окончательно всех, и в первую очередь себя, такую улыбчивую, такую покорную. Когда часы пробили десять, она поняла, что если не проведет несколько минут наедине с собой – взорвется подобно пороховому складу. В бальном зале и в гостиных вокруг было полно людей, и потому Тэсс обошла лестницу, ведущую на второй этаж, и повернула в коридор за нею. Тут были расставлены кадки с цветами и апельсиновыми деревьями, что вот-вот должны расцвести; иногда задевая их юбкой, Тэсс дошла стремительно до маленькой гостиной в конце коридора, из которой распахнутые двери обещали бегство в сад. Но в сад девушка не пошла, остановилась у ведущих туда ступенек, сжимая и разжимая кулаки, глядя в сгущавшиеся летние сумерки и слыша, как перекликаются скучающие кучера за садовой оградой.
Лондонский воздух приносил тысячи разных запахов, в основном неприятных, но таких уже привычных, что Тэсс почти не замечала их; примешивался сюда аромат роз и дыма – особняк был немолод, а потому во всех комнатах топили, чтобы, не приведи Бог, не заморозить благородных гостей. Даже здесь, в гостиной, куда вряд ли кто-то зайдет, кроме хозяев дома, прогорали в камине дрова; Тэсс слышала их еле различимое потрескивание. Она старалась успокоиться, дышать ровно, даже прикрыла глаза, чтобы поскорее возвратить себе душевное спокойствие. В самом деле, почему она так взбесилась, что это за всплеск чувств? Все из-за того, что Эмиля сегодня нет? Возможно... А может, потому, что Тэсс прекрасно ощущала фальшь этого вечера. Может, она единственная, кто ее чувствует, но это так. Девушка ненавидела фальшь и жила в ней большую часть своей жизни. Господи, скорее бы война закончилась, скорее бы выйти замуж за Эмиля и уехать, уехать отсюда в далекую Шампань, в замок, который стоит среди холмов и виноградников... Смешно думать, что там будет совсем спокойно, и все же наверняка лучше, чем здесь. Тэсс зажмурилась и представила: раннее утро, ветер покачивает ставни, пахнет, как и в Йоркшире, жасмином и свежескошенной травой, только гуще и слаще; можно подойти к окну, опереться о подоконник, ощутив на коже первые солнечные лучи, и смотреть на равнину, затопленную летним золотом, на лесную кромку и блестящую ленточку реки... Эмиль часто рассказывал Тэсс о своем доме в Шампани, и девушке казалось, будто она уже побывала там – так живо и легко описывал он тайные тропинки в зарослях шиповника и волчьих ягод, укромные полянки, усыпанные земляникой, и замшелый мост, который когда-то был подъемным, но надежно и крепко врос в холм...