Выбрать главу

ИСКАТЕЛЬ № 5 1974

Владимир РЫБИН

ИДУ НА ПЕРЕХВАТ

Повесть Владимира Рыбина, предлагаемая читателям «Искателя», удостоена второй премии на Всесоюзном конкурсе на лучшее произведение о пограничниках. Конкурс был объявлен Политическим управлением пограничных войск, Комиссией по военно-художественной литературе правления Союза писателей СССР и редакцией журнала «Пограничник».

Рисунки П. ПАВЛИНОВА

Шквал ударил с кормы, хлесткой пеной прокатился над мостиком. Сторожевик охнул, словно живое существо, и мелко задрожал от обнаженных винтов.

Когда волна исчезла в серой мути, командиру показалось, что мостик стал другим. Не было на месте сигнального фонаря, скрылся черный шар, и фалы повисли вдруг свободными концами, пропал мегафон из рук штурмана, и сам штурман, мокрый, без фуражки, выглядел невесть зачем попавшим на военный корабль гражданским лицом.

«Пронесло!» — облегченно подумал командир. Он глянул на бак, где только что метался не успевший укрыться матрос Гаичка, и похолодел: палуба была пуста. Исчез черный катер нарушителей, минуту назад метавшихся перед форштевнем. Море кипело. Белесая водяная пыль сплошной завесой стлалась над волнами.

— Руль право на борт! — скомандовал командир, думая только о том, чтобы человек, оказавшийся в воде, не попал под винты.

— Доклад! — раздраженно крикнул он, не слыша ответа.

— Руль на борту, — недовольно, с испугом сказал рулевой. И добавил виновато, совсем не по-военному: — Товарищ командир, кажись, перо оборвало…

Это был конец. Кружиться по волнам в этой свистопляске, маневрируя только машинами, было равносильно самоубийству. Оставался один выход — тянуть до базы.

Командир доложил обстановку по радио, испытывая странное неверие в способность легоньких радиоволн пробиться сквозь этот плотный ураганище. И все тянул с последней командой, торопливо оглядывал волны в поисках оранжевого пятнышка спасжилета и ругал бледного, растерянного сигнальщика за то, что тот ничего не видит.

Новый шквал ударил в борт, круто наклонив корабль. Едва он прокатился, как и волны вокруг, и даже близкие зачехленные РБУ на баке скрыла невесть откуда взявшаяся среди лета плотная завеса горизонтально бьющего снежного заряда.

И тогда командир решился.

— Машина! — крикнул он в переговорную трубу не своим, глухим и упавшим голосом. — Внимательней на реверсах! От вас все зависит!..

Медлительные, как стон, позывные футбольного матча звенели где-то за тридевять земель. Не было в них ни бодрости, ни радости — только тревога. Позывные звучали раз за разом, непрерывно и долго, словно там, над далеким стадионом, крутилась заезженная пластинка. Гаичка прислушался. Это простое усилие сразу приблизило его к звукам. Он стал различать шум стадиона, то утихающий, то вскидывающийся до самой высокой ноты. Казалось, там то и дело забивают голы, ежеминутно доводя зрителей до исступления. Гром позывных все усиливался, грозя налететь, захлестнуть, опрокинуть. Он дошел до самой немыслимой высоты и вдруг оборвался, беззвучно канул в неведомую и страшную пустоту. Остался только шум стадиона, похожий на шум морского прибоя.

Гаичка открыл глаза, увидел режущий блик солнца и тысячи мокрых поблескивающих камней. Беспорядочные волны обрушивались на отмель и, разбитые, растрепанные, лизали ее тысячами пенных языков.

Он почувствовал холод, хотел потянуться и едва не вскрикнул от резкой боли в левом боку.

«Шмякнуло о камни!» — Ему показалось, что сломаны ребра, хотя он и не знал, какая при этом бывает боль.

С моря доносился глухой рев шторма. Волны дыбились у каменной гряды, лежавшей в полукабельтове от берега, раскачивали торчавшие веником обломки катера. По эту сторону камней вода пенилась, как в кипящей кастрюле. Среди лохматых туч синели окна, а справа, у темного мыса, обрубившего горизонт, над морем лежало затянутое дымкой, блеклое солнце.

«Как я сюда попал?» — напряженно думал Гаичка, торопя память. Но она бежала по каким-то своим дорожкам, неторопливо раскручивая воспоминания.

Тогда тоже гремели позывные. Его друг Володька Евсеев размахивал ревущим транзистором и кричал на весь стадион:

— Ген-ка-а! В военкомат пора!

С полуоборота, как стоял, Генка ударил по мячу и не поверил своим глазам: мяч вписался точнехонько в правый верхний угол ворот.

— Ну ты даешь! — сказал вратарь.

Генка помахал ему рукой. Он так и бежал через пустой стадион, помахивая рукой, как подобает победителю. И позывные, разрывавшие транзистор, звучали для него торжественным тушем.

Потом они шли по улице и разговаривали.

— Я буду в пограничные проситься. А ты?

Генка промолчал. Вот если бы футбольные войска, тогда бы он знал, за кого играть. А так — не все ли равно.

Без определившихся желаний он подходил к длинному столу мандатной комиссии.

— Га-еч-кин! — вызвал военком.

— Гаичка, — поправил Генка.

— Куда бы вы хотели, товарищ Га-ич-ка?

— В этот, во флот, — вдруг решил Генка, вспомнив красивую матросскую форменку на плакате, что висел в коридоре.

— На флот, — поправил его пожилой моряк с двумя большими звездами на погонах.

— Мы же в пограничные договорились, — шепнул от дверей Володька Евсеев.

— Точно. В пограничные.

— Все-таки куда? Везде-то ведь не выйдет.

— Почему не выйдет? — Моряк за столом приветливо улыбнулся. — Есть такое место…

Тогда Гаичка еще не знал, что именно в тот момент решилась его судьба. А заодно и Володьки Евсеева. Решилась раз навсегда и окончательно…

Кавторанг из военкомата не обманул. Гаичка попал в морскую пограничную часть. Мог стать комендором или минером, как Володька Евсеев, и породниться еще с «богом войны». Да не стал. На комиссии в морской школе ему сказали:

— Такому спортсмену место на мостике. В сигнальщики…

Гаичка вначале загордился, даже домой написал: «Мое место на корабле выше, чем у самого командира…» И не больно приврал: командир в рубке, у машинного телеграфа и переговорных труб, а сигнальщик — всегда на верхнем мостике, даже на крыше рубки, если у бинокулярной трубы.

Мог бы Гаичка и на крыльях полетать: крылатый корабль стоял рядом, у стенки, притопив свои растопыренные ноги-крылья. Его еще называли гидротанком. Так что, можно сказать, все роды войск собрались у одного пирса.

Но не попал он на крылатый, о чем горевал вначале целых два дня. А когда узнал, что там матросам дают шоколад, и совсем расстроился. Но потом, как это ни удивительно, именно шоколад и вылечил его от грусти по крылатому.

— На крылатом, конечно, красивше. Только с шоколадом любой может. А настоящий моряк и без конфет проживет, — сказал как-то боцман Штырба, демонстрируя свою, недоступную его, Генкиному, уму боцманскую логику.

Вот на боцмана ему повезло. Это был всем боцманам боцман, тайная зависть командиров других кораблей. Его называли ветераном бригады. Но, казалось, он был ветераном всех этих мест. Злые языки говорили, что боцман Штырба впервые прибыл сюда еще во времена парусного флота…

Место это будто было сотворено для военно-морской базы. Берега вокруг — сплошные скалы, отвесно падающие в океан, а в одном месте — щель, изогнутая, как коридор в лабиринте. В глубине этой щели горы расступались, подставляя ладони пологих склонов тихой бухточке. Сюда не залетали ветры, не прорывались самые свирепые штормы. На склонах — россыпь домов военного городка, где все друг друга знали, где незнакомый мужчина в гражданской одежде вызывал такое же неистовое любопытство детей офицеров и мичманов, как человек в морской форме у мальчишек в какой-нибудь сухопутной деревне. Для новичка здесь сплошная экзотика. Даже названия: бухта Глубокая, поселок Далекий.

Гаичка любил глядеть на бухту. Казалось, что это тихое озеро, со всех сторон замкнутое горными склонами. Из-за гор все время слышался тихий шумок, похожий на чье-то сонное дыхание. Это дышало море, било тяжелой зыбью в оглаженные каменные лбы берега. В бухту волна не доходила. Лишь время от времени по гладкой воде пробегали полосы ряби, и тогда казалось, что вода поеживается, словно человек, которому за ворот попадает струя холодного ветра.