Жалобный тон и скорбное выражение лица Райнера заставили Нерис улыбнуться.
— Это не моя тайна, поэтому я ничего не могу тебе рассказать.
— Понял. Но как иллюзионист посоветую коллегам не переусердствовать с отвлечением внимания. Иногда это только привлекает его.
— Спасибо за совет.
В тот же вечер Нерис рассказала Миртл и Кэролайн о вопросах, которые задавал Райнер, и предложила попросить его о помощи. Кэролайн эта мысль не понравилась.
— Ему можно доверять? — спросила она.
Нерис сказала, что безоговорочно верит ему и считает его надежным и честным человеком. Миртл ее поддержала, но добавила кое-что от себя:
— Райнер Стамм — сплошная загадка. Помните тех американцев, с которыми мы познакомились у него дома? — Разумеется, Нерис помнила. Миртл улыбнулась. — Один из них перебрал виски и заигрывал со мной.
Об этом Нерис тоже не забыла.
— Я думаю, он — шпион. И Райнер Стамм — тоже.
Нерис удивленно посмотрела на нее:
— Как думаешь, он за наших?
Кэролайн не на шутку встревожилась:
— Он ведь правда за нас? Не может же он работать на нацистов! Хотя он швейцарец…
Миртл похлопала ее по руке:
— Я думаю, милая, все шпионы должны подходить под это определение: «Я никогда бы не подумала, что он шпион». Но не переживай, я склонна доверять мистеру Стамму, и Нерис права: он может нам помочь.
Женщины еще немного посовещались и приняли решение рассказать Райнеру правду.
На следующий день, ближе к вечеру, Нерис пришла к Райнеру в гости. Миртл и Кэролайн участвовали в благотворительном аукционе — продавали вещи, сделанные своими руками. На вырученные деньги планировалось купить сладости и сигареты и отправить военным в Малайю. Миртл заявила, что ей и даром не нужны поделки из папье-маше и у нее нет друзей, которым можно было бы подарить стакан для ручек или кошмарное портмоне, поэтому с радостью освободит дом от таких бесполезных вещей. А если она сама получит нечто подобное на грядущее Рождество, то подождет, пока растает лед на озере, и вышвырнет этот хлам за борт. Кэролайн кивнула:
— Я это запомню.
Нерис и Миртл никак не могли понять, когда она говорит серьезно, а когда шутит.
В комнате Райнера было холодно. На небе сияли стылые яркие звезды. Через незанавешенное окно ими можно было любоваться всю ночь. Они сидели на широком подоконнике и смотрели на черную реку и желтые огоньки в окнах домов на противоположном берегу. В проволочной клетке, висевшей под потолком, спала пара голубей. Райнер иногда использовал их во время представлений.
— Кто отец? — спросил Райнер, внимательно выслушав Нерис.
— Прости, на этот вопрос я должна ответить «не знаю».
— Я могу сам догадаться?
— Да. И, скорее всего, ты это сделаешь с первой попытки.
Они замолчали. У Райнера внезапно испортилось настроение, он с грустью посмотрел на Нерис.
— Я порядком соскучился по такому, — тихо сказал он. — Я не имею в виду скандалы…
— Я понимаю, что ты имеешь в виду.
Райнер наклонился ближе. Его ладони скользнули под плед, в который завернулась Нерис.
— Ты теплая.
— Правда? У меня очень хороший фирен. Мне даже не нужен кангер.
— Это план Миртл? Я правильно понял?
— Да. И мы все согласились с этим планом. Мы все трое можем быть беременны или никто из нас.
— Ты не беспокоишься о своей репутации, Нерис?
— Нет, — помолчав, ответила она.
Ей действительно было безразлично, что о ней могут подумать в Шринагаре. Райнер наклонился еще ближе, его голова закрыла вид на холодные звезды.
— Миссис Уоткинс, — прошептал он и поднес ее руку к своим губам.
— Да?
Райнер внимательно посмотрел ей в глаза. На Нерис еще никто и никогда не смотрел с таким вниманием и нежностью.
— Нерис, ты понимаешь, что происходит между нами?
— Конечно понимаю. Я ведь не Кэролайн Боуэн, — с нежностью ответила она.
Неужели он думал, что она наивна, как овечка, а может быть, так же глупа? Райнер улыбнулся:
— Нет. Ты в тысячу раз красивее, изысканнее и желаннее, чем миссис Боуэн.
Они снова замолчали.
Нерис ждала, пока ее пульс успокоится и она сможет слышать не только оглушительный стук сердца, но и потрескивание дров в камине, и скрип старых половиц. Она прекрасно понимала, что стоит перед непростой дилеммой: на одной чаше весов были желания, страсть, тоска, а на другой — нравственный долг и нежные чувства, которые она испытывала к мужу. Выбор был очевиден, и ее добродетель висела на волоске. Райнер предоставил ей возможность самой решать и распоряжаться своей судьбой. Свобода пьянила и представлялась даже более желанной, чем роман с привлекательным мужчиной. Она не понимала себя, чувствовала, что сбилась с верного пути, лишилась жизненных ориентиров и в итоге оказалась в столь неоднозначной ситуации. Она чувствовала себя гусеницей, которая слишком долго просидела в коконе и наконец была готова превратиться в бабочку. Нерис выпрямилась.