«Имущественное право, конечно, тоска зеленая, — подумала она, поглаживая затылок, — но, по крайней мере, я приходила домой вовремя».
Но что-то говорило ей, что она никогда не сможет вернуться в юридическую контору своего отца, точно так же как она никогда не сможет вернуться к Эллиоту, она не сможет стать человеком, способным полюбить его, и она не сможет, глядя в зеркало, видеть там красавицу.
Ее пальцы, массировавшие усталые мышцы шеи, затекшей в сидении за письменным столом с судебными решениями или чашкой стылого кофе на нем, нащупали шрам, уходящий вниз от ее левого уха, скрытый обычно волной зачесанных вперед волос… шрам, который все еще время от времени ныл в такую погоду, как сегодня. Он был примерно трех дюймов длиной, прямой глубокий шрам, как будто ее когда-то ударили ножом.
Что-то привлекло ее взгляд за темными окнами квартиры — какое-то движение в сумерках террасы.
Она быстро подошла к двери, ведущей на террасу, отдернула закрывавшие ее плотные белые драпри, но в сгустившейся за окнами тьме, ничего не было видно. Она остановилась в нерешительности, припомнив одного из свидетелей, не явившегося сегодня по вызову, припомнила и других свидетелей по делу Авери, которые изменили свое мнение после того, как парни Авери несколько раз поговорили с ними или с их семьями… Но после секундного колебания тем не менее открыла замок двери и сделала шаг на террасу.
Воздух ночи был настоян на запахах свежей травы и мокрого грунта, вонь выхлопных газов далекой улицы ослабляло расстояние, приглушая и шум машин. Ее дыхание сгустилось паром в рассеянном свете из комнаты за ее спиной. На асфальте, покрывавшем террасу, тут и там стояли лужицы воды, а капли дождя, поблескивая как бриллианты, стекали с листьев тех растений, которые она уже решилась пересадить под открытое небо. Холодная сырость ночи обещала новые порции дождя.
За ее спиной послышался какой-то звук.
Она повернула голову на почти неслышный шум шагов. Кто-то, какое-то существо стояло у дальнего края террасы на небольшом помосте среди кустов и деревьев. Плотная тень позволяла различать только скрытую одеждой неподвижную фигуру ростом около двух метров, мощные плечи и широкую грудь. Но свет, падавший из окна ее квартиры, освещал руку этого существа, мускулистую, покрытую жесткой рыжей шерстью, заканчивавшуюся когтями, позволял различить в тени капюшона звериную морду и отражался янтарным переливающимся светом в глубине двух блестящих глаз. Зловещее, преисполненное силы существо возникло как кошмар из далекого прошлого рода человеческого, очерченное отблесками света, окруженное уличным шумом Нью-Йорка. Оно двинулось к ней…
…И Катрин сделала шаг навстречу ему, раскрывая ему объятия, мечтая оказаться в кольце этих мощных рук и почувствовать легкое, как ветерок, прикосновение к щеке этих когтистых пальцев.
— Катрин…
Голос напоминал грубо отшлифованный янтарь, глубокий, мягкий и теплый. Она взглянула в звериную морду, морду льва, обрамленную длинной гривой жестких волос цвета меда, совершенно нечеловеческую, но на дне ее глубоко посаженных голубых глаз светились любовь, понимание, мудрость. «Винсент», — прошептала она. И они замерли в объятиях друг друга.
Винсент не стал задерживаться у нее после полуночи, зная, что ей завтра снова работать с самого утра, хотя время от времени, разговаривая друг с другом или читая друг другу вслух все подряд от — Диккенса до Мэри Рено, они подчас встречали рассвет. В этот вечер между разговорами они ставили на ее стереосистему записи Баха.
— Думаю, что ничто во всем мире не может сравниться по своей законченности с молчанием после Баха, — заметил он, и она улыбнулась:
— Музыка, которой создавалась Великая пирамида, так называл ее мой отец.
От смешка он фыркнул, в груди у него родился низкий звук, напоминавший львиное рычание.
— Такое понимание приходит со временем, благодарю тебя, — добавил он, сделав жест в сторону ее комнаты, потому что они по-прежнему сидели на террасе. У Винсента было инстинктивное недоверие к любым помещениям, откуда он не мог исчезнуть при первой же опасности. Очень похолодало, к утру обязательно должен был пойти дождь. Он набросил ей на плечи полу своего одеяния, нечто вроде мантии, сделанной, как и другая его одежда, из обрезков кожи и кусочков ткани; она испускала запах дыма, свечей и неясный, слабый запах сырой земли. — В моем мире очень мало записей музыки. Мы можем рассчитывать только на то, что помнят и могут сыграть наши люди. — Он сделал жест рукой, словно хотел изобразить в пространстве образ только что отзвучавшей музыки. — Это просто чудесно.