Недели переходили в месяцы, и постепенно в голосе Лиги что-то изменилось, столь неуловимо, что почувствовать это могла лишь Бранза. Когда она возвращалась домой, мать всегда бодро интересовалась: «Ну и где же ты сегодня была?» Со временем нотка ожидания добрых вестей об Эдде, а потом и всякий намек на то, что прогулки Бранзы в компании Медведя как-то связаны с поиском младшей дочери, исчезли из вопросительного тона.
— И никаких следов Эдды, — порой мрачно заканчивала Бранза рассказ о своих путешествиях, не в силах поверить, что мать так легко забыла причину, по которой ее старшая дочь каждый день сбивает в кровь ноги.
— Вот как? Ох. Да. — На мгновение встрепенувшись, Лига тут же отгоняла тревожные мысли. — Зато какой замечательный кресс-салат ты сегодня нашла! Говоришь, тебя к нему привел Медведь? Что ж, за это он заслуживает похвалы! — Лига бросала одобрительный взгляд на огромную голову, лежащую на пороге.
И все-таки она до конца не простила Медведю, что он не тот, первый. В сравнении с первым Медведем второй казался глуповатым и заурядным, до роскошного величия предшественника ему было далеко.
— Пошел, пошел во двор, нечего зыркать глазами! — прогоняла его Лига, пока Бранза одевалась.
— Мамочка, это всего-навсего лесной зверь, — смеялась дочь и сбрасывала платье.
Тонкая материя не скрывала волнующих очертаний девичьего тела: у Бранзы уже оформились бедра, обозначилась грудь, внизу живота золотился пушистый треугольник.
— Не нравится мне, как он смотрит, — хмурилась Лига. — В нем есть что-то человечье.
Миновал год, тяжесть горя на плечах Бранзы немного ослабела, к девушке постепенно начала возвращаться оживленность. Лига все больше склонялась к тому, что дочь нельзя оставлять наедине с животным. Девочка так невинна! Мать очень обрадовалась, когда наступили холода и Бранзе пришлось прекратить купания в ручье с Медведем. В мокрой облипшей сорочке — все равно что голая! — она хохотала и плескалась в воде с грубым животным, чье возбуждение было так заметно, что Лиге приходилось загонять дочку домой.
— Не позволяй ему прижиматься к тебе! — учила она Бранзу по осени, глядя, как эти двое валяются на циновке у очага. Лига не находила в себе смелости поговорить с дочерью о мужчинах, их похоти и повадках (ради всего святого, он же просто медведь, а не человек!) и таким образом предоставить ей самой заботиться о приличиях. В то же время мать не могла спокойно смотреть на игры почти взрослой женщины с крупным самцом, на их объятия, позы и точки соприкосновения. Она была обречена просто сидеть и недовольно поджимать губы либо выдумывать бесконечные поручения для дочери, чтобы та не задерживалась в лапах Медведя надолго, не привыкала к приятным ощущениям и не испытывала от них плотского удовольствия.
Наконец пришла зима. Теперь Медведь почти все время грелся на полу перед очагом. Как-то раз он приволокся из леса весь мокрый и перепачканный. Вернувшись домой, мать и дочь сморщили носы от резкой вони, а когда увидели, что стены и потолок домика заляпаны пятнами грязи, которую стряхнул с себя зверь, терпение Лиги лопнуло.
— Вон! Пошел вон отсюда! — закричала она и шлепнула Медведя по морде мокрой тряпкой, которой стирала со стола. — Посмотри, какой свинарник ты тут устроил! Найди себе берлогу и ложись спать, как положено медведям!