Кромешная тьма. Холодный ветер со Сьерры. Харви обернулся к Мари.
– Победа!
– Да! Получилось! Боже мой, мы живы!
Он не видел ее лица, но знал: она глупо улыбается.
Рэндолл завел двигатель. Элис велела ему держаться подальше от шоссе. Им предстояло добираться до Твердыни по проселочной грунтовке. Выжав сцепление, он осторожно вырулил в сторону.
В свете фар дорога казалась гладкой, неезженой, но слева склон круто уходил вниз, и Харви понимал, что машина глубоко вязнет в грязи. И не заметишь, как скатишься в пропасть. Вот что действительно пугало – погибнуть после того, как битва закончилась… однако это была просто плохая грунтовка, которых он немало перевидал на своем веку. Она не таила злобы.
Рэндолла охватило радостное возбуждение. Как же ему хотелось сейчас помчаться к Твердыне на максимальной скорости… но он вовремя поборол это искушение. У него еще будет такая возможность.
Никогда прежде он с такой полнотой не ощущал, что живет.
Автомобиль обогнул гору, проехал по холму, за которым начиналась прямая дорога к поместью сенатора, и уж тут Харви дал себе волю – погнал тачку по грязи, по колеям и рытвинам на опасной скорости.
Машина подпрыгивала, будто разделяла ликование людей.
Теперь Рэндолл мчался так, будто за ним гнались. Он знал это и понимал, что если позволит себе думать о том, что ему привелось увидеть, то его захлестнет безграничная печаль. Там, в долине, полегло множество людей всех возрастов – мужчины, женщины, девушки, юноши… Их легкие были сожжены газом, и они ползали по траве, оставляя за собой кровавые следы. Харви видел все это в бинокль, пока милосердная тьма не окутала землю и не скрыла тех, кто умирал, пережив конец света.
– Нельзя думать о них, как о людях.
– Ты тоже?
– Да. Чуть-чуть. Но мы-то уцелели! Мы победили!
Внедорожник оказался на вершине бугра, прыгнул, и на миг все четыре колеса очутились в воздухе. Играть в гонщика было глупо, но Рэндолла это не волновало.
– Мы выиграли нашу последнюю битву! – закричал он. – Не буду больше воевать![14]»
Снова накатила эйфория: новый мир – вполне подходящее место для жизни. Предоставь мертвым погребать своих мертвецов.
Он жив, а враг разбит.
– «Приветствуй с победой вернувшихся героев». Хотел бы я припомнить мелодию. Дурацкое словечко. Герой. Черт побери, вот ты – герой… героиня? Если б не ты, я бы задал стрекача. Но из-за тебя не мог. Сексизм – мужчина не может удрать, когда на него смотрит женщина! Чего я так разболтался? Почему ты молчишь?
– Ты не даешь мне слова сказать! – засмеялась Мари. – Ты не удрал, и я – тоже, а это было так легко… – теперь ее смех звучал странновато. – А теперь пора нам получить традиционную награду настоящих героев. Сразу как приедем, отправляйся к Морин. Ты кое-что заслужил.
– Стыдно признаться, я думал об этом. Разумеется, Джордж вернется и…
– А вот его предоставь мне, – чопорно вымолвила Мари. – В конце концов, мне тоже полагается награда.
– Сдается мне, я ему слегка завидую.
– Жаль.
Их эйфория улетучилась, когда они подъехали к каменному особняку сенатора и вошли в дом.
В гостиной столпились люди. Харди скалился в улыбке, как дурачок, но пьян был не от спиртного. Его хлопали по плечу. Дэн Форрестер, вымотанный до предела и несчастный, ушел в себя, однако состояние ученого никого не интересовало. Его превозносили, его благодарили и не мешали ему пребывать в том настроении, в каком ему угодно. Хочет – пусть веселится или тоскует. Волшебники вольны вести себя так, как им нравится.
Многие отсутствовали. Может, погибли, а может, вели погоню… или сами спасались бегством, даже не понимая, что никто их не преследует. Победители слишком устали, чтобы думать о них. Харви разыскал Морин и подошел к ней. Они не ощутили похоти – лишь бесконечную нежность, и взялись за руки, как дети.
Это не было празднество. Спустя считаные минуты разговоры прекратились. Люди падали в кресла и засыпали. Кто-то находил в себе силы уйти. Теперь Рэндолл ничего не чувствовал. Он мечтал об одном – отдохнуть, выспаться, забыть обо всем случившемся сегодня. Он уже видел нечто подобное – во Вьетнаме, у солдат, вернувшихся с патрулирования, но на своей шкуре испытал это впервые. Ни капли сил, полная эмоциональная опустошенность… не сказать что несчастный, – нет! – еще способный даже улыбнуться, однако выжатый как лимон.