Выбрать главу

Мы все Толстого любили. Он был занятный собеседник, неплохой товарищ и, в общем, славный малый. В советской России такие типы определяются выражением «глубоко свой парень».

Его исключительный, сочный, целиком русский талант заполнял каждое его слово, каждый жест. Ходил он по Парижу, словно Иванушка из сказки по царским палатам, с разинутым ртом, и ни Париж ему, ни он Парижу ни с какой стороны не подходили. Французскому языку до конца дней своих не выучился, разыскал с помощью художника Шухаева[195] русскую баню и мятные пряники и так, целым, нетронутым монолитом, и отбыл на родину.

Недостатки его были такие ясно-определенные, что не видеть их было невозможно. И «Алешку» принимали таким, каков он был. Многое не совсем ладное ему прощалось. Даже такой редкий джентльмен, как М. Алданов[196] (недаром прозвала я его «Принц, путешествующий инкогнито»), дружил с ним и часто встречался. И когда Толстой уехал из Парижа, нам очень его не хватало. Жизнь потускнела, вытрясли из нее соль и перец.

Литературным нашим центром была в то время Мария Самойловна Цетлин[197]. У нее мы часто встречались, собирались, читали свои новые произведения. Жизнь была хотя и безденежная, но бурная и интересная.

Мы, литературные эмигранты, были новыми, занятными для парижан гостями. Всюду нас приглашали, угощали, развлекали и чествовали. Показывали нам Париж.

К нашему кругу примыкало много интересных людей — В. Вырубов[198], кн. Львов[199], Стахович[200], Балавинский, художники Гончарова[201], Ларионов[202], Саша Яковлев, Шухаев. Вскоре приехали Бунины[203].

С Толстым я очень дружила и даже была на «ты».

Мне особенно нравился его смех. Если сказать что-нибудь остроумное, он сначала словно опешит. Выпучит глаза, разинет рот и вдруг закрякает густым утиным басом: кхра-кхра-кхра.

— Понял! — кричу я. — Дошло! Дошло!

Да, товарищ он был неплохой, но любил друзей подразнить. Набьет портфель старыми газетами и пойдет к кому-нибудь из приятелей, кто позавистливей.

— Вот, — скажет, похлопывая по портфелю, — получил из Америки контракт. Завтра буду подписывать. Аванс небольшой, всего десять тысяч. Да ты чего хмуришься? Сам знаю, что это немного, ну да ведь я не жадный. Тем более что ведь это только аванс, а потом как начнут печатать, так уж пойдут настоящие деньги. Да и слава на весь мир. Там ведь сразу все газеты подхватывают. Да ты чего надулся-то? Или, может быть, тебе тоже контракт прислали, да ты не хочешь признаться, чтоб не завидовали? Эка ты какой! Нехорошо от своих скрывать. Стыдно! Ей-Богу, стыдно. А? Ну сознайся, ведь подписал? А?

Доведет приятеля до белого каления и потом рот разинет и из самого нутра:

— Кхра-кхра-кхра.

Утиный смех. Кряква.

Забавную историю проделал он с моими духами.

Собрались у меня тесной компанией Бунины, Толстые, еще кое-кто. Сначала, как водится, поругали издателей, потом Наташа спела свои «Ручейки».

Алеша подсел ко мне, потянул носом.

— У тебя, — говорит, — хорошие духи.

— Да, — говорю, — это мои любимые «Митцуко» Герлена.

— Герлен? Да ведь он страшно дорогой!

— Ну что ж, вот подарили дорогие.

Потом опять разговор стал общим. Но вот вижу, Алексей встает и идет ко мне в спальню. Что-то там шарит, позвякивает, а лампы не зажигает. Кто-то позвал:

— Алеша!

Вышел. Все так и ахнули.

— Что такое?! Что за ужас?

Весь от плеча до колен залит чернилами.

Оглядел себя, развел руками и вдруг накинулся на меня.

— Что, — кричит, — за идиотство ставить чернила на туалетный стол!

— Так это ты, стало быть, решил вылить на себя весь флакон моих духов? Ловко.

— Ну да, — негодовал он. — Хотел надушиться. Теперь из-за тебя пропал костюм! Форменное свинство с твоей стороны!

Ужасно сердился.

Толстой был человек практичный.

Как-то на каком-то чаю, где я сидела рядом с ним, подошла к нам известная общественная деятельница Альма Полякова, чрезвычайно любезно с нами разговаривала и пригласила непременно прийти к ней пить чай. Мы обещали. Но через полчаса подошел ко мне Толстой и деловито сказал:

— Нет, мы к ней не пойдем. Не видали мы ее чая. Я навел справки. Она теперь не у дел и нам ни к чему.

Как-то пригласил он меня совершенно неожиданно позавтракать с ним в ресторане.

вернуться

195

С. 207. Шухаев Василий Иванович (1887–1973) — живописец, график, сценограф, монументалист и педагог. С 1920 г. — в эмиграции. Вернулся в СССР в 1935 г. (прим. Ст. Н.).

вернуться

196

Алданов (наст. фам. Ландау) Марк Александрович (1886–1957) — прозаик, драматург, публицист; автор знаменитых исторических романов. (прим. Ст. Н.).

вернуться

197

Цетлин Мария Самойловна (урожд. Тумаркина; 1882–1976) — издатель, общественный деятель, жена М. О. Цетлина, с апреля 1919 г. — в эмиграции. Щедро помогала бедствующим во Франции писателям и ученым. (прим. Ст. Н.).

вернуться

198

Вырубов Василий Васильевич — общественный деятель, один из руководителей Всероссийского земского союза. (прим. Ст. Н.).

вернуться

199

Львов Георгий Евгеньевич, князь (1861–1925) — земской деятель, кадет. Депутат I Государственной думы. Председатель Всероссийского земского союза (с 1914). В марте-июле 1917 г. — глава Совета министров и министр внутренних дел Временного правительства. С 1918 г. — эмигрант, жил сначала в США, потом во Франции. (прим. Ст. Н.).

вернуться

200

Стахович Михаил Александрович (1861–1928) — депутат I и II Государственной думы, член Государственного совета. (прим. Ст. Н.).

вернуться

201

Гончарова Наталия Сергеевна (1881–1962) — живописец, график, сценограф и художник прикладного искусства; жена М. Ф. Ларионова. С 1915 г. постоянно жила за рубежом, с 1918 г. — в Париже. (прим. Ст. Н.).

вернуться

202

Ларионов Михаил Федорович (1881–1964) — живописец, график, сценограф, теоретик искусства. С 1915 г. постоянно жил за рубежом. (прим. Ст. Н.).

вернуться

203

Вскоре приехали Бунины. — И. А. Бунин и В. Н. Муромцева-Бунина приехали в Париж в марте 1920 г. (прим. Ст. Н.).