— А мы семья?
— Надо пойти расписаться. Давно пора, между прочим. Держишь меня, как блядь на заборе — ни на двор, ни в переулок. Нехорошо это.
«А почему бы и нет?» — подумал Герман. Марина будоражила его, будто к нему подключали какую‑то мощную электробатарею. Ему приятно было, что Марина такая деятельная, жадная до жизни и даже что она такая упёрто‑бабская. Тихий и послушный пятилетний Елька тоже не был обузой.
— Я не против, Марин, — улыбнулся Герман. — Только свадьбы не хочу.
Он не мог вообразить себя участником глупых представлений, которыми терзают женихов; он не будет петь серенад под окном, не будет выкупать невесту у похитителей, не будет с завязанными глазами на ощупь определять молодую жену по голым коленям, причём какой‑нибудь шутник обязательно задерёт штанину и подсунет свою волосатую ногу.
— Я хочу всё как у людей! — строптиво заявила Марина. — Белое платье, фату, свидетелей с лентами! Я первый раз замуж выхожу, между прочим!
— Организуем застолье, — согласился Герман. — Но без фокусов.
— Ладно. Но ты мне за это должен, понял, Неволин?
Они расписались в ЗАГСе в последнюю пятницу декабря. Марина осталась на прежней фамилии, чтобы не переоформлять кучу документов на себя и на сына. Покатались по городу и поехали отмечать в «Юбиль», в «афганское» кафе «Баграм». Марина была в пышном белом платье и в фате, Герман — в костюме, который ему одолжил Гайдаржи. Все столы сдвинули в один общий стол. Слева от Марины села Ленка Петухова с алой лентой через плечо — свидетельница, а справа от Германа — Володя Канунников, свидетель. Гостей набралось человек двадцать, в основном подруги Марины.
Праздник раскачался быстро. Пили шампанское и кричали «Горько!». Марина много хохотала, целовалась со всеми, от смущения держалась как‑то напоказ простецки, словно извинялась: «Ну, что уж есть! Не судите строго!» Впрочем, она упивалась тем, что у неё — свадьба, как у всех, с кольцами и «Волгой». Петухова, вставая, читала стихи из красивой папки вроде альбома:
— Две судьбы в одну слились, пусть счастливой будет жизнь!
А Герману стало немного грустно. Он не испытывал трепета, будто гости собрались на обычный день рожденья. И ещё не хватало Серёги.
— Как Лихолетов? — негромко спросил у Германа Володя Канунников.
— Не знаю. Видел его только в сентябре. Внешне — без перемен.
Объявили танцы, врубили музыку. Девицы, подвыпив, хотели показать себя в движении: какие они соблазнительные, зажигательные и раскованные.
— Коровы, а тоже копытами бьют, — оглядываясь, хихикал Гоша Мопед.
Он торчал за столом напротив Немца и Володи и пил за двоих.
Девицы и вправду были уже не в комплекции дискотек. Молодясь, они надели платья в обтяжку и туфли на каблуках, накрутили кудри, как куклы.
— Фа‑ина, Фай‑на‑на, ах, какое имя, Фаина — Фа‑и‑на! — гремел бумбокс.
Марина наклонилась над столом, показав в вырезе платья щедрые груди, и спросила у Васи Колодкина, который сидел рядом с Мопедом:
— Колодкин, эй! Скажи‑ка, а у тебя можно выписать ссуду на свадьбу?
Колодкин в Штабе «Коминтерна» отвечал за социалку.
— Марин, я не знаю теперь. Я ведь уже не в Штабе.
— Жаль, — вздохнула Марина о ссуде, а не о Васе.
— А что с тобой случилось? — удивился Володя Канунников.
— Штаб пересмотрел задачи организации. Мой пост упразднили.
— А подробнее?
— Неохота, мужики, — поморщился Вася. — Обидно, блин. Бычегор начал реформу «Коминтерна». Перетряс Штаб. Меня сняли, ещё Воху Святенко, Кирьяна Лоцманова, других, даже Лодягина, хотя куда без секретаря‑то?
— И в чём суть реформы? — вникал Володя Канунников.
Герман очень уважал Володю. Подтянутый, спокойный и правильный, Володя заканчивал политех и воспитывал двоих сыновей. Пускай работа по профессии ему не светила, он не скатывался к раздолбайству и быдлячеству, как скатывались почти все остальные парни, и не только «афганцы».
— Я не в курсе, Вовка, в чём суть. Вокруг Егорыча вообще как‑то мутно стало. Может, ты чего слыхал, Немец? Ты же в «Юбиле», как и раньше.
— Я только водитель. А у Быченко на всё военная тайна.
— Долгие годы желаем прожить, верно любить и любимыми быть! — орала новый тост Петухова, и все гости лезли друг к другу чокаться.
— Военная тайна — потому что война будет, — заявил Мопед. — Отвечаю.
— Какая война? Кто тебе сказал? Каиржан?
Мопед шестерил при Гайдаржи, который был членом Штаба и вообще приближённым человеком Егора Быченко. Мопед мог что‑то пронюхать.