— Вы есть один военный советский юнга, — говорил эсэсовский начальник, заглядывая в немецко-русский словарь.
— Допустим! Ну и что? — отвечал юноша в изорванном, окровавленном маскхалате, с трудом шевеля разбитыми губами.
Далее следовали предложения от имени германского командования, которому требовались некоторые уточнения на данном участке Ленинградского фронта. Разумеется, что такого рода услуги германское командование не забывает…
— Снилось мне это в три часа ночи!
Точно так же отвечал и второй разведчик.
— Что есть три часа ночи? — злобно скалился эсэсовец. Эти темные, загадочные слова, смысл которых не мог объяснить ни один немецко-русский словарь, приводили его в неистовство.
Допросы прервались. Снова темный, холодный подвал и банная шайка с полуразваренной свекольной ботвой, которую им спускали на веревке один раз в день. А кругом овощехранилища непрерывно ходят солдаты, притоптывая сапогами — ноги мерзнут!
Так прошло еще трое суток. И вот открылась наверху дверь. Надо выходить. Негнущиеся ноги с трудом одолели несколько заледеневших ступенек. Больно ударил в глаза солнечный, искрящийся, бело-голубой день. И сразу услышали они далекие, мощные, басовые раскаты. Волны этого дальнего грома с правильными промежутками катились над снежными полями. И все, кто был сейчас на улице — хмурые, небритые эсэсовцы, солдаты в продувных шинелишках, сторожившие подвал, — все они каким-то одинаковым движением опасливо поворачивали головы в сторону катящегося грома и точно нюхали воздух.
— Дружище, ты посмотри, что с ними делается, — крикнул юноша в изорванном, окровавленном маскхалате, — это же наши бьют, наши! Наш бог войны!
Эсэсовец, заросший щетиною до ушей, схватил его за обрывок маскхалата и потащил к забору. И вдруг удар по челюсти — сильный, точный — повалил эсэсовца в снег.
— Не прикасайся, гад… сволочь… Я сам!
Л. ШЕСТАКОВ
ВОЕННЫЙ ТРОФЕЙ
Долгую зиму стыло под снегом село Понизовье. Словно покинутое людьми, словно вымершее. Ни человеческого голоса, ни собачьего лая. Лишь часовой в зеленой шинели маячил на крыльце избы деда Романа, охраняя немецкий штаб. Но он не в счет. Не в счет и орудийная прислуга, которая топталась у околицы возле зенитной батареи, и грузовики, прижатые к избам, и полевая кухня.
Коренные жители не высовывали носа из погребов, из сараев, где ютились с ребятами, с мелкой скотиной.
Дед Роман обосновался в своей старой, закоптелой баньке. По ночам ему не спалось. Знобило, ломило ноги, подводило с голодухи живот. А главное — самосад кончился. Ни крупинки в кисете!
С рассветом он подходил к слепому, заиндевелому оконцу, протирал пальцем крохотный пятачок и, воровато поглядывая на крыльцо своей избы, закипал лютой, неистребимой злобой.
— Топаешь, оглобля? — мысленно вопрошал он часового. — У-у, вражина!
Часовой был для деда Романа сущим бельмом — заслонил весь белый свет. Топает и топает, согревая длинные, в коротких голенищах ноги, ежится от ветра. А дед Роман лютует:
— Недоносок гитлеровский! Тьфу!..
В ярости он переводит взгляд на другого своего врага. Этот железный. Стоит по пояс в речке, скованный льдом, припорошенный снегом. Мертвый, но страшный враг.
По осенней распутице немцы волокли тягачом на толстом тросе подбитый танк. Как видно, хотели ремонтировать, а может, в лом сдать, черт их разберет. Но помешала им речка Понизовка. Тягач она пропустила, а танк рухнул в воду, обломив мосток. Ни вперед, ни назад. Как в капкане.
Немцы долго не раздумывали. Выгнали к Понизовке всех жителей, приказали рыть левый берег, как раз тот, на котором стояла дедова банька. А народ, известно, голодный, слабосильный — женщины да ребятишки. Ленька Мотылев вонзил с размаху лом, а вытащить силенки нет. Пошатал, пошатал…
Тут немец, тот самый, что сейчас на крылечке часовым, на него коршуном:
— Ну! — и замахивается автоматом.
Бабка Ульяна рядом оказалась. Шагнула она, заслонила Леньку:
— Или взбесился? Перед тобой же дитё!
Автомат угодил бабке в плечо. Худенькая, легкая, скатилась она с кручи в ледяную воду, даже не вскрикнула.