Узнать фамилию оказалось самым простым делом. Как и расписание домашних игр. Набравшись смелости, я поехала на стадион и нашла служебный выход. Рядом уже караулила стайка девчонок-фанаток, бросавших в мою сторону враждебные взгляды.
Мишка вышел, разговаривая с двумя парнями, заметил меня и остановился в недоумении. Но все же подошел.
- Яна? Каким ветром?
- Мы можем поговорить? – голос предательски дрогнул.
- Ну, говори.
- Я… беременна.
Он молчал долго. Так долго, что я внутренне двадцать раз успела умереть. И уже хотела развернуться и уйти. Ну что ж, сказала, а дальше…
- Что ты собираешься делать?
Надо было отдать ему должное, спрашивать, точно ли это его ребенок, Мишка не стал. Все-таки сообразил, что неуклюжая стеснительная девственница вряд ли сразу перепрыгнула в постель к кому-то еще.
- Я… не знаю, Миш. Просто подумала, ты должен знать.
- Хорошо, что сказала. Это моя вина. Я старше и… - он запнулся. Наверно, хотел сказать «опытнее», но понял, что прозвучало бы глупо. Какой уж тут опыт, если не подумал о предохранении. – Но ты же понимаешь, что о браке речи быть не может?
- Ну ясное дело, - мне хотелось провалиться сквозь землю: неужели решил, что пришла требовать этого?!
- Поэтому, Яна, выбор за тобой. Если аборт, дам денег на хорошую клинику. Если оставишь, буду помогать. Подумай и позвони мне, - он продиктовал свой телефон и коснулся моего плеча. – Все, извини, мне надо идти. Буду ждать звонка.
Вадим
Володино сравнение с протухшим моховиком не шло из головы. Иногда единственная меткая фраза значит больше, чем десятки и сотни слов. Перезревший моховик, выросший на болоте, действительно… такой себе. Рыхлый, дряблый, раскисший. Возьмешь – а он расползается в руках.
Вот только этого мне и не хватало – снова растечься склизкой медузой из-за бабы. Три года выбираться из ямы, почувствовать наконец под ногами твердую почву, чтобы тут же ухнуть с головой обратно? Да ни за что!
А рука уже тянулась к мыши - снова включить запись. Другие передачи – там Яна была… профи. Мимика, интонации, отточенные жесты. Маска. Она ни в коем случае не перетягивала внимание на себя, даже когда задавала вопрос. Как на фотографии, где центральный персонаж в фокусе, а остальные чуть размыты. Но на нашем интервью сквозь эту маску то и дело пробивались эмоции, которые так и оставались для меня загадкой.
То, что сердилась за опоздание, за то, что не успели хоть немного подготовиться, я отмел сразу. Нет, могла, конечно, но не так критично, чтобы это оказалось сильнее ее журналистского скилла.
Разозлил мой откровенный мужской интерес, который не сразу удалось спрятать? Но это точно ей было не в новинку. Я видел, как на нее смотрели мужчины. Не только как на знакомое лицо из телевизора. Мгновенно ловились на то, что и я отметил сразу. Это было похоже на…
Черт, у меня, наверно, всегда было что-то не в порядке с восприятием. Я плохо запоминал лица и имена, содержание книг и фильмов, вместо них возникала какая-то чувственная ассоциация. Не зря так подбило сравнение Володи с моховиком. Я думал о человеке – и всплывала яркая объемная картинка.
Так вот Яна… Когда-то очень давно у нас была дача на Истре. Даже не дача, а простой деревенский дом, без удобств. Летом я жил там с бабушкой, а когда она умерла, дом продали. Электричество часто отключали, и мы сидели вечерами на веранде с древней керосиновой лампой. Неяркий, мягкий свет – на него летели ночные мотыльки, бились о стекло, обжигая крылья.
Наверняка летевшие на ее огонек мотыльки были делом обыденным. Я вспомнил бар с имбирно-бузинным «Геннадием» и того бычару, с которым одновременно подхватили Яну за талию. Тот паучок, как и я, охотно поволок бы ее … в уголок. Но она только рассмеялась.
Оставалось лишь одно. Ее пробило так же, как и меня. С первого взгляда. Чертова физика-химия. И злилась она вовсе не на меня… то есть и на меня, конечно, но больше на себя. За этот совершенно ненужный ей интерес.
Я нажал на паузу, попав на удачный момент, вывел на полный экран и смотрел на нее.
Той ночью Яна была другой. Не такая… официальная. Живая. То колючая, как чертополох, то, наоборот, мягкая, теплая. Та ее чумовая улыбка, когда слезла с самоката. И как смотрела на меня, когда рассказывал, что было после аварии. И как прижималась ко мне, запрокинув голову, когда целовал ее…
Почему я подумал о том, что все это уже было? Нет, не так… Когда обнимаешь и целуешь женщину в первый раз, когда ложишься с ней в постель – словно пробиваешь лыжню по целине. И неважно, что кто-то там уже не раз проходил – все засыпало снегом. Кстати, сколько женщин у меня было, но ни одной девственницы. От той единственной сам отказался. Не хотел ее чувств, не хотел ответственности. Быть первым – это память на всю жизнь. А я предпочитал, чтобы случайные женщины забывали меня так же быстро, как и я их. Не хотел причинять кому-то боль.