Как я все это перенесла? Оглядываясь потом назад, так и не смогла понять. Это было настолько ужасно, что оставалось либо рехнуться, либо упереться. Я уперлась. Зажмурившись, стиснув зубы и кулаки. И как-то незаметно втянулась в этот безумный модус на разрыв. Уставала смертельно, но успевала все: следить за бабой Светой и за Алексом, работать на удаленке, учиться, готовить, убирать. Нина все так же помогала понемногу, и я даже пошла в автошколу, продав по настоянию бабы Светы отложенные на самый черный день доллары.
«Потом скажешь спасибо», - отвечала она на мое недоумение: зачем это, если нет машины, а денег не хватает даже на новые туфли.
Так и вышло, когда я получила хорошую работу, обязательным требованием которой было наличие водительских прав.
Да, я думала о том, что можно позвонить Мишке, и это решит хотя бы часть проблем. Но казалось, что даже малейшая помощь расслабит и выбьет меня из дьявольского ритма. Это было глупо, но тогда я не сомневалась, что поступаю правильно. Что смогу обойтись без него. И ведь обходилась же.
Баба Света угасала. Сначала я помогала ей перебираться днем в инвалидное кресло. Она держала одной рукой на коленях Алекса, разговаривала с ним, смотрела телевизор, слушала аудиокниги. Но в последние месяцы лежала, не вставая. Ничего не хотела - и вот вдруг попросила категорически запрещенного кофе.
Я насыпала в чашку пол-ложки растворимого, добавила побольше молока, принесла ей, помогла приподняться.
- Как хорошо, - вздохнула она, выпив. – Яночка, пообещай мне сделать одну вещь. Когда я умру, позвони отцу Алекса.
- Зачем, ба? – я чуть не заплакала. – И без него справлюсь.
- Я знаю, ты сильная девочка, справишься. Не в деньгах дело. Он должен знать, что у него есть сын. Понимаешь?
- Хорошо, - вздохнула я обреченно. – Позвоню.
Вадим
Может быть, кто-то другой прямо на этом месте расставил бы все точки над i.
Привет, Яна. Я вообще-то к тебе прилетел, но вижу, что это не имело смысла. Не буду мешать вашей семейной идиллии. Кстати, я все вспомнил. Инсбрук, четырнадцать лет назад. Не знаю, имеет ли теперь смысл просить прощения за тот случай. Ты и так зачетно отомстила. Счастливо.
Кто-то другой – но не я. Потому что не из тех, кто выясняет отношения. Из тех, кто разворачивается и молча уходит. Может, это глупо. Может, это неправильно. Но я – такой.
Я всегда добивался своего. Стискивал зубы и шел напролом. Тренер в спортшколе сказал родителям: Вадик мальчик хороший, но неперспективный. А я стал чемпионом мира и вторым на Олимпиаде в Ванкувере. Может, в Сочи взял бы и золото. Динка дважды отказывала, когда предлагал выйти за меня, и все равно стала моей женой. Другой вопрос, что лучше было бы не настаивать, но тогда я любил ее и хотел быть с ней. И когда пришел на завод шесть лет назад, был совершенно нулевым экономистом и ни хрена не понимал в металлопрофиле, а теперь мог заткнуть за пояс любого специалиста.
Но при этом я еще и понимал, когда надо остановиться. Когда переть танком на буфет больше не имеет смысла. Что никакая реабилитация не поможет вернуться в профессиональный спорт. Что любовь к Динке – саморазрушение, в котором уже достиг дна. И что сейчас – тоже нужно затормозить. Никакого смысла в разговорах нет. Вторая серия мне ни к чему.
Я понял это в одну секунду и успел наклониться в тот момент, когда Яна, почувствовав мой пристальный взгляд, уже поворачивалась. Присел, спрятал лицо, потом резко встал и пошел по улице. И теперь сам знал спиной, что она смотрит вслед. Успела разглядеть, узнала? И это тоже не имело значения.
Шел куда глаза глядят – лишь бы подальше от нее. Все мысли – потом, а сейчас – просто подальше. «Путь далек у нас с тобою, веселей, солдат, гляди…» Кофейня – маленькая, по утреннему времени пустая – то, что надо.
- Двойной дабл, пожалуйста.
- Большой двойной? – уточнила женщина за стойкой.
Да горите вы в аду со своими поребриками, шавермой и большим двойным. Долбаный Питер! Долбаное всё!
- Да. Спасибо.
Один дабл, второй. Кофейное отравление. Иначе чем еще объяснить ощущение, что долбаный Питер уставился в спину, как только что Янка?
Я чувствовал его присутствие, нечто мистическое, необъяснимое. Хотелось обернуться и посмотреть ему в глаза, но знал, что ничего не увижу. Никого.
Здравый смысл подсказывал: надо вернуться в гостиницу, расплатиться и ехать в аэропорт. А вместо этого шел и шел, сворачивая то вправо, то влево. Как будто попал в плен к этому высокому, яркому до рези в глазах небу без единого облачка – а я-то думал, в Питере оно всегда лежит на крышах! И к ледяному ветру, пронизывающему до костей. К этим домам, подворотням и дворам, в каждом из которых жила какая-то своя тайна. К этому странному запаху – плотному, влажному, так не пахло ни в одном городе, где я был, а побывать довелось во многих.