Глава 23
— Рапорт о том, Селихов, — продолжал Гросс, — что вы изъявили желание поступить на курсы прапорщиков, в школу связи, город Алма-Ата.
Майор произнес эти слова, совершенно не пошевелившись. Казалось, даже его губы, прикрытые длинными, узкими кистями, не двигаются под ними.
Совместный свет настольной лампы, а также низко висящей над столом лампочки накаливания создавал на лице майора причудливую игру цвета и тени. Маленькие, глубоко посаженные глаза офицера казались двумя темными, бездонными дырочками, в которых есть лишь тени. И больше никаких эмоций.
Несомненно, Гросс знал обо мне немало. Сквозь сухие страницы отчетов, рапортов и докладных записок он создал тщательный личностный портрет старшего сержанта Александра Селихова. Мой портрет. Портрет, красками в котором были сухие сводки о моих делах, поступках и решениях.
А значит, портрет был тщательным, но поверхностным. Ведь в тех рапортах и отчетах не было ничего о моих мыслях. Моих целях и том, кем я был на самом деле.
Гросс видел перед собой умелого, отчаянного и храброго бойца — парня девятнадцати лет. Простого старшего сержанта. Но видеть то, кем я был на самом деле, он не мог. А значит, у меня оставался козырь в этой интересной игре, которую затеял майор.
«А майор ли? — подумалось мне внезапно. — Майор ли инициатор подобного поворота?»
С одной стороны, Гросс несомненно понимал, что такой человек, как я, собирался связать свою жизнь с советской армией. Понимал и я, что звание и должность прапорщика открывают для меня новые возможности. Дают новые ресурсы. Но главное — ограниченную, но большую самостоятельность в действиях. Да и в принципе соответствует тому жизненному пути, что я видел для себя в этой новой, второй жизни.
Если бы не одно «но».
При других обстоятельствах я бы, скорее всего, не раздумывая согласился. Более того, в определенный момент, правда гораздо позже, в конце срока службы, я и сам собирался подать рапорт на курсы. Меня смущало другое: тон Гросса. Его «настоятельная рекомендация», произнесенная пусть и холодным, но приказным голосом офицера. Предложение, прозвучавшее как приказ, — вот что я услышал.
А если подобное «предложение» поступило ко мне, значит, вполне возможно, это кому-то нужно.
Пусть у меня самого были определенные мысли о том, кто затеял все это предприятие со школой прапорщиков и Гроссом, но мне все же нужны подтверждения моих подозрений. А значит, я вытащу из Гросса всю информацию, которую смогу.
— Судя по всему, — начал Гросс, заметив задумчивость в моем взгляде, — у вас, товарищ Селихов, есть определенные вопросы. Ну так давайте, я развею ваши сомнения.
— Давайте, — сказал я, прекрасно понимая, что все, что скажет сейчас майор, имеет мало общего с правдой.
— Ну и славно, — Гросс наконец убрал руки от лица и откинулся на стул, скрипнув его спинкой. — Я изучил ваше личное дело, товарищ Селихов, и нахожу вас идеальным материалом для будущего офицера.
Гросс вдруг замолчал, сделав многозначительную паузу. Замолчал так, будто ожидает, что же я отвечу. Но я тоже молчал. Тонкие губы майора сжались и сделались еще тоньше.
— Я офицер, товарищ Селихов, — продолжил он, когда понял, что ответа он не дождется, — офицер до мозга костей. И прекрасно понимаю, как работает вся эта огромная, неповоротливая машина под названием Советская Армия. Вижу, кто в ней на своем месте, а кто нет. Вижу, кто вредит, а кто…
Гросс вдруг улыбнулся. Да вот только улыбнулся он одними только губами. Глаза оставались двумя маленькими темными провальчиками пустоты.
— … а кто, в перспективе, окажется полезным. И я считаю, что вы окажетесь полезным.
— Хотите сказать, — я хмыкнул, — что ваш командный тон связан лишь с тем, что вы хотите взять шефство над перспективным солдатом?
— Именно, — Гросс кивнул. И кивок этот казался вполне благосклонным. Если бы, конечно, не взгляд офицера. — Это моя личная инициатива. Даже больше. В определенном смысле — мой личный вклад в развитие армии.
— Очень благородно, — проговорил я, изобразив искренний тон.
Гросс, не дав себя обмануть, сузил глаза.
— Значит, вы мне не верите, Селихов, — не спросил, а констатировал он. — Не верите в то, что кто-то может делать хоть что-то из добрых побуждений. Из искренней веры в то, что он делает полезное дело.
— Товарищ майор, — я устало вздохнул. От этого глаза Гросса блеснули раздражением. — Ну почему же? Я могу в это поверить. Да вот только вы совершенно не похожи на идеалиста.