Она готова была повторять так бесконечно, пока наваждение не скрывалось. Под кроватью шипел кот, тиканье настенных часов оглушало, и Марина закрывала ладонями уши, укрываясь с головой одеялом. Так перебивалась до утра, но никак не могла избавиться от возникшей неприязни, а то и ужаса к несчастной девушке. А если не могла, то к чему ехать – всё равно та увидит страх и отвращение в её глазах, а это хуже одиночества. К нему-то ей не привыкать.
- Новикова Марина, - однажды позвал её строгий учительский голос.
Тамара Игнатьевна, учительница литературы, буравила её взглядом сквозь очки, а класс хохотал.
Марина же сидела, опершись щекой о ладонь, мысли её разлетались, как стайки птиц.
- Новикова, что означает твоя отмашка. Ты забыла, где находишься и зачем сюда пришла?!
Голос Тамары Игнатьевны набирал обороты, и Марина, наконец, поняла, что нечто из ряда вон происходит, и героиня здесь она, а не чёртова бедная Лиза, которая не сходит с языка учительницы который урок.
Вдобавок её хорошенько толкнули под локоть и пнули ногой под партой. Соседка предупреждала, но неумолимый топот каблуков приближался, затих возле их парты. Марина не стала поднимать глаза или оправдываться, когда Тамара Игнатьевна вырвала из-под её локтя раскрытую тетрадь.
- Ах, вот он какой, образ бедной Лизы! А я всё допроситься не могу, - провозгласила учительница, унося тетрадь.
- Ну ты даёшь, - прошипели в ухо Марине.
- Чего даю? – чуть слышно спросила Марина.
- Баб голых в тетради рисуешь вместо сочинения.
Марина уставилась на соседку:
- Врёшь. Я и рисовать толком не умею.
- Голые хорошо получаются, - прыснули в ответ.
А Тамара Игнатьевна сказала:
- Новикова останется после урока.
И вот она, краснея и оправдываясь, объясняет, что не нарочно, случайно так у неё вышло, и вовсе не так она представляет бедную Лизу – жертву ветреного Эраста. А потом и мама её объясняется. И Марина, понятно, никому из них не говорит, что рука её непонятно как вывела прекрасную обнажённую Марию.
Первый снег случился в конце ноября и продержался совсем недолго, после растаял, сменился дождями, грязной слякотью и ветром. На Новый год Марина слушала яростное завывание ветра, его порывы готовы были выбить окна. Свет то и дело мигал, электричество отключалось, непрекращающийся дождь заливал окна. А потом несколько дней затишья и полного безветрия, природа будто выжидала, раздумывая. Наконец, слабый мороз и тихий мягкий снег – первые с начала года.
Марина приближалась к озеру по тоскливому безлюдному пространству, едва припорошенному снегом. Земля схватилась морозом, и идти было легко. Ноги иногда разъезжались, но она быстро приноровилась. Она не оглядывалась, не осматривалась по сторонам: верила, что недоброе хоть на время исчезло и не будет её преследовать по пятам. А ещё знала, что эта земля чутко охраняется, и безмолвие – лишь видимость.
- Мария, - проговорила она, не решаясь тревожить абсолютную тишину озера, нарушаемую только её шагами и шелестом сухой омертвелой травы.
Так и шла, звала чуть слышно, не переходя на крик. Вышла к берегу незамерзшего озера, вдохнула сырой болотный запах, произнесла имя девушки. Ива, склонившая над водой печальные голые ветви, наблюдала за Мариной, и та поторопилась к ней, увязая тяжелыми зимними сапогами в песке. Около ивы на зов не откликнулись, и девочка присела, согнув коленки и обхватив их руками. Она смотрела на серое заснувшее озеро, изредка нашептывая имя, будто заговор.
- Давно тебя не было, - услышала она и облегчённо вздохнула.
Рядом, так же обхватив колени руками, сидела Мария. Лицо бледное, мраморное, глаза обращены к озеру. На ней всё та же сорочка, подаренная Мариной. Только лишь она одна. Марина спешно начала снимать с себя зимний пуховик, накинула на девушку.
- Прости, прости меня, - приговаривала она, и досадливые слёзы выступили на её глазах.
- Глупая девка, на что мне одёжа? Давно не мёрзну. Весь вид портит, - произнесла девушка.
Однако не спешила скидывать пуховик.
- Я принесу тебе, принесу. Клянусь, - выстукивала зубами Марина.