— Ты успел уже побывать и там?
— Да, я летал туда в команде Шлакоблочко. Мы около двух недель были с ним в Лос-Анджелесе, перенимали методы борьбы с экстремизмом.
— А-а-а, — понимающе кивнул я. — Тогда понятно. Но у меня сегодня был трудный день, так что мне не до мюзиклов. Ты уж извини, в следующий раз я с удовольствием, а сегодня не могу. Пойду отдыхать домой. Спасибо за кофе — он тут и правда замечательный.
— Настоящий, из самой Бразилии.
— Это чувствуется, — я протянул на прощание руку и, пожав его узенькую сухую ладошку, вышел на улицу.
Какие уж тут мюзиклы, Боже Ты мой! Вокруг разворачивается какая-то непонятная мне драма, причём не с разыгрываемыми, а с самыми что ни на есть настоящими смертями, а я пойду слушать, как кто-то там наяривает, подстраиваясь под американцев?..
Я побрёл дальше по улице, лавируя среди потока уже спешащих к началу представления зрителей. Если бы я знал, что произойдёт на сцене клуба швейной фабрики минут через сорок, то я бы от него не шёл, а бежал, как угорелый, унося ноги от исходящей оттуда опасности. Ибо в 18.00 зал вместе с четерьмястами пришедшими на «Вест-Ост» зрителями окажется захваченным чеченскими террористами-смертниками. А если быть абсолютно точным, то — террористом. Одним-единственным.
Никто не знает, когда и как 13-летний внук известного полевого командира Барая Мовсарова — Прохан Мовсаров — прикатил на клубную сцену шесть двухсотлитровых металлических бочек с полуочищенным самодельным бензином, произведенным на подпольных нефтеперерабатывающих заводах Ичкерии, но когда перед зрителями распахнулся занавес, они увидели перед собой страшную картину. На стоящих посреди бензиновой лужи откупоренных бочках с горючим сидел несовершеннолетний террорист-шахид с весело полыхающим в его левой руке факелом. Правой он придерживал лежащий на его коленях новенький автомат АКСУ-74У.
— Вы все — заложники! — прокричал он ещё не понявшим, что произошло, зрителям. — Если вы попытаетесь бежать или устраивать тут против меня бунт, то я брошу факел под ноги, и мы все взлетим на воздух! Если в меня кто-нибудь выстрелит, то факел сам выпадет у меня из рук прямо в бензин, и бочки тут же взорвутся. Так что, во-первых, сидите спокойно. А во-вторых, пусть кто-нибудь из вас срочно позвонит по мобильнику и пригласит сюда телевидение — мне нужна прямая трансляция на Россию, чтобы огласить свои требования!
Ошеломлённые зрители были просто парализованы случившимся. Несмотря на то, что все уже, вроде бы, давно привыкли, что где-то там, в далеких горах Кавказа идет затяжная война с чеченскими боевиками и, словно бы эхо громыхающих там боёв, время от времени раздаются взрывы домов в Волгодонске, Каспийске, а то и в самой столице России — Москве, но представить, что нечто подобное может произойти здесь, в нашем, не имеющем ни военных баз, ни секретных объектов Красногвардейске, было просто невозможно. Тем более — такую акцию, как захват четырёхсот заложников.
Но — что было, то было, от правды жизни никуда не деться, и через каких-нибудь полчаса клуб швейников был оцеплен кольцом районной милиции и ОМОНа, за которым в считанные минуты собралась чуть ли не половина города, а в зале, перед сидящим на бочках террористом, появился оператор местного телеканала Валера Суткин и, с опасением приблизившись к сцене, наставил на черноголового мальца объектив.
— Говори, я снимаю! — прокричал он в сторону юного боевика.
Увидев нацеленный на него глаз телекамеры, тот придал своему лицу зверское выражение и громко крикнул: «Русский блят! Слушайте, суки!» — потом на минуту или чуть больше задумался и после этого произнёс:
— Россия должна немедленно прекратить войну и признать полный суверенитет (он не без труда выговорил это слово и был явно горд собой за то, что одолел его без запинок) Республики Ичкерия! Я требую вывести из Чечни все русские войска и освободить наших пленных! Если до шести часов завтрашнего утра мои требования не будут выполнены, я брошу факел в бензин. Его как раз должно хватить до рассвета. То же самое будет, если кто-нибудь попытается освободить заложников… Передал? — вперился он в глаза оператору.
— Отсюда я ничего передать не могу, но я сейчас поеду в телестудию и перешлю отснятый материал в Москву и областной центр, — испуганно зачастил тот, не выключая камеру. — Через полчаса-час всё, что здесь только что было сказано, попадёт в эфир, я обещаю.