Я прошёлся вдоль печатной линии и посмотрел, что находилось в работе. Это действительно был том «Противостояния», но, похоже, его было изготовлено всего пару десятков пачек. Вот они, уложены пятью стопками на поддоне в четыре слоя…
Присев на верхний ряд пачек, я закинул ногу на ногу, упёр подбородок в подставленный кулак и задумался. Жизнь поворачивала куда-то явно не туда, я это чувствовал, но понять, что именно происходит, ещё не мог. То, что приходило в голову, носило очень уж фантастический характер, чтобы принять это за правду. Ну, как можно поверить в то, что описанные писателем ужасы могут однажды материализовать себя в реальной жизни? А ведь именно это, похоже, теперь и происходило! Дождь из саблезубых жаб; перескакивающий из тела в тело демон Тэк, заставляющий захваченных им людей убивать друг друга; голодный тигр в туалете… Я не знаю, из какого рассказа забрёл туда этот тигр, но, думаю, что он наверняка вылез из печатаемого нами собрания сочинений Кинга…
Я закрыл глаза и впал в состояние некоего полубреда-подудрёмы. И увидел, как перед моим внутренним взором разворачивается абсолютно реальная картина. Вот мы удираем от красных, чёрных и других фургонов, из которых по нам палят из дробовиков какие-то неведомые личности. Вот мы разговариваем в подвале с нашим программистом Романом Игнатьевичем и он говорит, что задержится здесь до ночи, чтобы перепрограммировать издательскую линию на выпуск романа «Противостояние». Вот Лёха уезжает с Шуриком на «РАФике», а я ухожу по улице в сторону клуба швейной фабрики, где меня чуть позже окликнет мой бывший сосед по лестничной площадке Арон Гуронов, а тем временем Роман Игнатьевич остаётся в подвале и меняет программу. Сколько проходит времени, я не знаю, я только вижу одним глазом, что вокруг здания с афишей «Вест-Оста» уже толпятся народ и милиция, подъезжают машины с областным спецназом, а другим глазом наблюдаю, как Роман Игнатьевич пытается отладить производственный цикл. «Противостояние» — самая толстая из всех отпечатанных нами ранее книг Кинга, поэтому всё приходится подгонять и отлаживать заново. Но это необходимо сделать, так как остаются ещё две точно такие же «бомбы» — «Ловец снов» и «Самое необходимое», причём у нас эти книги получаются гораздо толще, чем в варианте издательства «АСТ», так как у нас произошло довольно ощутимое увеличение их объёма за счет иллюстраций Голдина Маккауэна.
Я вижу, как Роман Игнатьевич отпечатал и сброшюровал несколько томов «Противостояния» и даже прогнал их через упаковочный узел, чтобы убедиться, что завтра бригаде можно будет спокойно приступать к изготовлению всей партии. Потом он сложил упакованные им пачки на пустой поддон (на котором я сейчас сижу), возвратился к началу линии, выключил все её узлы и агрегаты, надел чёрную кожаную курточку («Не рвущаяся! — похвастался он когда-то. — Я её из Монголии привёз!»), закурил сигарету и от нечего делать выстрелил горелой спичкой в мигающий тёмно-красными огоньками пульт. (Мне даже показалось, что одна из лампочек при этом болезненно моргнула, как будто спичка попала не в стекло, а в чей-то живой глаз…)
Минуты через две после этого, сделав несколько затяжек и красиво выпустив через нос струйки дыма, Роман Игнатьевич подошёл к самому началу издательской линии и нагнулся, чтобы поправить какой-то замеченный там недостаток. И тут произошло невероятное. В то самое мгновение, когда он протянул руку и прикоснулся к металлу установки, конвейер неожиданно включился и начал вращаться. Включился, хотя я хорошо видел, как Роман Игнатьевич поопускал все тумблера в положение «выключено». И, тем не менее, издательство вдруг заработало, конвейер закрутился, и какой-то выступающей металлической фиговиной Романа Игнатьевича зацепило за рукав его нервущейся куртки и поволокло по размеренно урчащей (мне этот звук всегда напоминал собой журчание бегущего по корням деревьев лесного ручья) производственной линии.
Сначала он даже не испугался, а только привычно выругался и попытался освободить другой рукой зацепившийся рукав куртки, но в это же самое время ботинок его правой ноги застрял между кронштейном и кожухом, так что инженер оказался буквально испытываемым на разрыв. Тут уж он панически задёргался, замахал в пустоте левой рукой, пытаясь дотянуться до какого-либо из выключателей и вырубить установку, но конвейер всё тащил и тащил его вперёд, мышцы начали не выдерживать и разрываться, и помещение подвала наполнилось душераздирающим криком. Я видел, как продолжающий работать агрегат разорвал человека на несколько отдельных кусков, затем обровнял их края на высекальной машине, превратив каждую из частей в аккуратный прямоугольник, после чего перегнал их на упаковочный узел и увязал в неотличимые от книжных, перетянутые пластиковыми ленточками пачки. После этого, точно по мановению волшебной палочки, сам собой вдруг заработал электрический тельфер. Металлический крюк подъехал по балке к сгружённым в конце конвейера пачкам, опустился вниз и подцепляя поочередно каждую за перевязочные ленты, перевёз и сложил их на поддон поверх тех, которые там оставил только что сам Роман Игнатьевич… А линия продолжала всё это время работать, отпечатывая, брошюруя и упаковывая новые и новые книги. И проходя по производственной цепочке, страницы собирали на себя всю остававшуюся на деталях кровь, обрывки человеческой кожи, внутренностей и сухожилий, так что через какие-то полчаса работы конвейера на нём уже не оставалось ни малейшего свидетельства разыгравшейся здесь только что трагедии, и только на поддоне возвышалась стопка свежеупакованных пачек. И сверху на них сидел сейчас я.