Пьесы и тексты. Том 2

ИВАН ПАВЛОВИЧ. Который теперь час?

АЛЕША. Половина шестого, наверное.

ИВАН ПАВЛОВИЧ. Сколько?

Молчат.

АЛЕША (рассмеявшись). Вы, конечно, знаете, что все старухи – страшно подлые! Старуха, например, может заготовить такое письмо, где – «в смерти винить»!.. Я, конечно, отыщу и изорву его, а у старухи, мол, еще есть, у адвоката!.. Только крепись, только не дай слабины, а то в сумасшедшие палаты попадешь! Тогда Лизочка в реке утопится.

Дядя снова, уже в третий раз прочитывает письмо.

САШЕНЬКА пытается читать его вверх ногами, но ничего у нее не получается. Пауза.

ИВАН ПАВЛОВИЧ. О чем ты, Алеша, сейчас говорил? Извини, я отвлекся. Который теперь час?

АЛЕША. Я говорю – Лиза в речке может утопиться.

ИВАН ПАВЛОВИЧ. Какая Лиза? В речке? Отчего? Бог с тобой, я ничего не понимаю. Вот который теперь час, скажи?

АЛЕША. В любой речке! Мало ли теперь речек? Всюду свои есть!

Вошла НЮТА. Прислонилась к косяку.

НЮТА. Ужинать будете?

Они молчат.

Или опять чаю? Или поесть захотели?

Никто ей не отвечает.

АЛЕША. Война по гроб – наш договор! Либо я в сумасшедший дом, либо старуха в гроб: жребий!

НЮТА. Кто в гроб?

АЛЕША. Старуха.

НЮТА. О ком это ты?

АЛЕША. Об старушке об одной знакомой.

САШЕНЬКА, взяв из безвольных рук дяди письмо, прочитывает его. АЛЕША следит за ее губами. Они все, как дети, когда читают, губами шевелят.

НЮТА. А как ее зовут?

АЛЕША. Кого?

НЮТА. Старушку.

АЛЕША. Никак.

НЮТА. А я ее знаю?

САШЕНЬКА передернула плечиками.

САШЕНЬКА. Лошади. Керосиновая лампа. Три мандариновые дольки.

ИВАН ПАВЛОВИЧ (тихо). Перчатки.

САШЕНЬКА. Да, еще перчатки. Еще стаканчик с серной кислотой.

Дядя закрыл глаза. Видно, что он сейчас не здесь, а где-то очень далеко.

САШЕНЬКА села возле его ног на скамеечку.

И НЮТА присела, руки сложила на коленках, поправила фартук.

Тихо.

Так бывает – если самовар на столе перестает шуметь, то становится слышен ход настенных часов.

(Дяде.) Ты где?

Он молчит.

Высоко или низко?

АЛЕША. На воде или на земле?

ИВАН ПАВЛОВИЧ. На земле.

АЛЕША. В лесу или в поле?

ИВАН ПАВЛОВИЧ. В лесу.

АЛЕША. У воды или у горы?

ИВАН ПАВЛОВИЧ. У воды.

АЛЕША. День или ночь?

ИВАН ПАВЛОВИЧ. Ночь. А который теперь час?

Пауза.

АЛЕША. Без четверти шесть. А что в письме? Я прочту? Можно?

АЛЕША поспешно берет письмо, читает.

НЮТА. А я вот где, угадайте? Ни в городе, ни в лесу. Ни день, ни ночь. Церковь видна и птички поют… Фу ты, сама все сказала…

АЛЕША читает письмо.

АЛЕША. «Участь моя решена! Я не могу больше находиться рядом с этим человеком, не могу быть больше во власти его! Выпал мой жребий!.. Еще вчера днем я специально дала Котику съесть три мандариновые дольки. К ночи у нее проявились красные пятна на щеках и на ручках. А значит, мамаша моя и сестрица уж с утра будут здесь! Вечером, в шесть часов я буду ждать тебя у магазина колониальных товаров. Там в витрине по вечерам зажигают керосиновые лампы, чтоб не мерзли стекла. Я увижу тебя через стекло и выйду к тебе. Там в витрине поставлены стаканчики с серной кислотой, чтоб не мерзли стекла…»

Поднял глаза.

Зачеркнуто…

Читает дальше.

«Не его упреки, не хмурое его молчание тяжелы для меня. Нет, не это… А вот как обрезаны ногти у него на руках – вот что невозможно, от чего хочется кричать и можно, кажется, ударить!.. Когда силы покидают меня и мне негде взять душевного подкрепления, я тайком пробираюсь к вешалке, где на столике брошены по обыкновению его перчатки. Стоит прижать эти его перчатки к лицу и вдохнуть его запах… У меня темнеет в глазах, я становлюсь диким животным, а вокруг меня бамбуковый лес и мне нужно лишь одного – крови, крови!.. Уедем, уедем отсюда! Ничего с собою не бери, лишь паспорт и деньги! Все у нас с тобой будет, поверь мне, будет с избытком, потому что быть с тобой – это счастье! Я жду тебя ровно в шесть. Возьми лошадей».

Молчание.

НЮТА сокрушенно качает головой.

АЛЕША не смог усидеть на месте, вскочил и пробежался туда-сюда по комнате. Но тихо, на цыпочках, не нарушая наступившей тишины. Упал в кресло. Попрыгал в нем.

Ну-с!.. Что ты нынче пишешь? А?

ИВАН ПАВЛОВИЧ (не открывая глаз). Да так.

АЛЕША. Все для «Русского инвалида»?

ИВАН ПАВЛОВИЧ. Ага.

АЛЕША. Дрянь-газетенка.

ИВАН ПАВЛОВИЧ. Путевые записки. Дорожный дневник, знаешь. Печатают.