С чего бы начать? Впрочем, это совершенно не важно. Дураки говорят, что начало – это то, что само не следует по необходимости за другим…
Одиннадцать слов!.. А смысла в них – вот! (Показывает кукиш.) Начать можно с чего угодно, и весь тут Аристотель! Начнем хоть с печки! У ней на темной дверце отлит изогнутый цветок лилии… Кто говорит – лилия, а кто говорит – нет. А нам – наплевать!.. Вьюшки ее как пуговички на мундире начищенные. Мать говорила, что это – надворный советник, я говорил, что – исправник, а истопник – что – мучение!.. По кафелю можно написать чернилами плохое слово. И если шепотом прочитать его потом – по животу пройдет холодок. А потом можно и представить себе предмет, который это словцо означает. Если предмет мужской…
АЛЕША. То на конце его пиши «ер»!
ИВАН ПАВЛОВИЧ. А если предмет женский…
АЛЕША. То без «ера».
ИВАН ПАВЛОВИЧ. …то скорей послюнить палец и стереть написанное, как будто его здесь и не было никогда!..
Вот буфет!.. В нем можно спрятаться, в нижней его колоде. Там был подслушан разговор отца с Нютой. А потом – отца с матерью. А после – матери с Нютой. Дело кончилось слезами… В отделении для салфеток есть тайник, про который знали все. А в отделении для вилок тайник, про который знали не все, некоторые знали… Там – медальон матери, где прядь волос неизвестного, и спрашивать про это нельзя! Орешек в золотой бумаге… Игральная карта: пиковая десятка, означает черную вещь, болезнь, а при короле или даме – брачную постель!.. И про нее спрашивать тоже нельзя, никто и не спрашивал… На письменном столе глобус с вмятиной на Африке и на Аляске. Он дважды падал, один раз Африкой, другой раз – Аляской. От чего сделалась выпуклость на Туркестане… Зеленое сукно залито по левую руку чернилами, пятно вышло с зайца с двумя ушами. Его лучше прикрыть локтем, когда пишешь. Потому что, когда видишь этого зайца, думается совсем не о том. Об другом…
(Бормочет.) Так можно описывать без конца. Конец вообще не важен. Говорят, после него нет ничего. Но это неправда.
Можно дать занавес, где захочешь. Дернул за веревочку, он и упал! А что уж там за ним дальше было – это их личное дело, тут наш интерес обрывается!.. Может, кто-то уже проехал черный, копченый туннель в Альпах, где смешно закладывает уши. И на крохотной станции, где подвешены к потолку цветочные горшки, уже купил себе кружку козьего молока и букетик фиалок… А теперь тянет пахитоску, обиженно делая губы буковкой «о»… Но это уже другая история, и она нас – избави Боже! – не касается!..
НЮТА. Значит, так… Холодные котлеты. Яблоки. Еще есть телятина, но она несвежая, потому что на улице жара, мухи, а ваш разлюбезный Степан, хоть я ему и говорила, – …
Оборванец
ЛЁША.
БАБУШКА ТИХОНОВА.
НАТАША.
КОЛЕЧКА.
КТО-ТО.
ОНА.
КТО-ТО. Первая улица Машиностроения – это та, что между Велозаводской и Шарикоподшипниковской. Чтоб не путать с другой, которая между Велозаводской и Волгоградским. Со Второй улицей Машиностроения. Ведь речь не о ней, не о Второй, а как раз о Первой.
Если из центра, то в последний вагон. Метро «Автозаводская». Двадцать шестой троллейбус. Остановка «Типография».
Это сердце Москвы. Здесь я теперь живу. Здесь от всего сердца всякий раз сулишь этому городу – …, в ее, Москвы, грязный, шарикоавтозаводский прокуренный рот!..
Сюда пришло извещение о бандероли, которую я два дня спустя получил на почте, которая еще почему-то работает… с которой сошел на остановке «Типография», которая как раз напротив моего дома… которую распечатал в своей комнате, которую я тогда срочно снял… в которой оказались две ученические тетрадки, которые были исписаны от Некрасова на обложке до правил дорожного движения на обороте… которые я тут же, прислонясь к косяку, прочитал… и которые…
…Когда волнуешься, то обязательно привяжется какое-нибудь глупое словцо, вроде «который», от которого почти уже теряется смысл, от которого не отвяжешься и которое будешь повторять как попугай, пока не замолчишь…
В двух тетрадках с косыми линеечками изложена история, где чаще других мелькает нервно вписанное мое имя.