Брент заржал и послушно свернул в умывальную.
— Ты хоть знаешь, кто такая Ёся? — спросил он, всё ещё посмеиваясь.
— Ага, Налида рассказала…
— Вот болтушка!
Дом был тих: суббота в клинике была рабочей, и утром чета Лачки рутинно обсуждали, как станут вскрывать кому-то череп. Таль дежурил, ушёл в несусветную рань, злобно жуя бутерброд на ходу. С костылём это удавалось ему особенно выразительно.
А Ольша бездельничала. Ещё на второй день она, отчаянно стесняясь, предложила Аннебике помощь по дому, но та была с возмущением отвергнута. К большому облегчению Ольши, этот отказ не был брезгливым «ничего не трогай здесь своими грязными руками»: брентова мама, как многие женщины, просто не хотела видеть на кухне посторонних, зато была привязана к национальным порядкам. Ольша была для неё гостьей, которую нужно хорошо устроить и вкусно накормить.
Брент сказал ей: дома всё просто. Просто, конечно, не было. Чужой дом, чужие правила… но приняли здесь Ольшу действительно хорошо, по-доброму. Никто не пытался прояснять ольшин статус, как будто никому из семьи не было важно, каким словом называются эти отношения.
Таль всё так же нелепо клеился, называл её «барышней», «прекрасной леди» и «солнцем его будней». Дальше дурных комплиментов дело не шло, так что Ольша почти перестала дёргаться. А ещё заметила, что особенное буйство красноречия Таль проявлял исключительно при Бренте, как будто и делал это больше для него.
Зато Таль перевёл для Ольши с языка тан-жаве таинственное слово «ниляда», которым её когда-то назвал Брент. Оказалось, оно значит примерно «моя красавица», и Налиду назвали Налидой именно поэтому.
Ройтуш очень вежливо, но непреклонно диагностировал отравление каким-то побочным продуктом обработки депрентила, и столь же непреклонно вручил лекарства, наверняка баснословной стоимости. Аннебика отжаловала гостье пушистый домашний халат, совершенно новый, который якобы «просто лежал» и «не подошёл по размеру», — Ольше он был как раз, а Аннебике, наверное, еле-еле прикрыл бы самое сокровенное. И даже Налида, хоть и порекомендовала свои магниты от стресса, оказалась вполне милой и рассказывала байки про маленького Брента.
А Ёся — Ёся была приходящей помощницей, которую Лачки наняли, когда Талю исполнился год. Аннебика вышла на работу, Налида громко заявляла, что сама справится с братиками, но ей никто не поверил. Тогда в доме появилась Ёся, она занималась детьми, варила суп и мыла полы на первом этаже. Ёся засадила весь задний двор рыжими лилиями, которые разрослись потом, как сорняки, а когда кто-то из подопечных забывал что-нибудь, возмущалась выразительно: а это за вас Ёся делать будет?!
Ёся давно спала на кладбище, а её именем Налида теперь ругалась уже на своих детей. Дразнясь, она изображала, как маленький Брент пытался шепеляво отчитывать Таля, и это выходило у неё уморительно смешно.
Налида была почти копией своей мамы, такая же громкая и прямолинейная. Никто из братьев не был так уж явно похож на отца, тихого интеллигентного медика, который любым разговорам предпочитал дрёму в кресле над одной и той же книгой. Но все вместе они столь очевидно были семьёй, что Ольша долго крутила в голове этот образ, пытаясь найти ему объяснения.
Это был хороший дом. Тёплый, светлый, полный какой-то трудноуловимой силы. С Ольшей здесь как будто происходило что-то: она впервые за годы взялась за крючок, чтобы сделать для маленькой дочки Налиды вязаную игрушку, заштопала все брентовы рубашки, купила в магазинчике на площади порошок и осветлила волосы на ногах, долго вертела в руках потяжелевший как будто военный жетон. А ещё плакала, плакала, плакала, некрасиво, навзрыд, давя рыдания в полотенце, захлёбываясь и задыхаясь, ловя приступы паники и рыдая от этого только сильнее.
К счастью, Таль не слышал этого безобразия с первого этажа, а больше днём в доме никого не бывало. К вечеру же Ольша успевала привести себя в порядок и даже помочь Бренту с бессмысленным отчётом о том, как прекрасна и неприступна Стена по осени. Брент несколько дней уходил очень рано, а возвращался поздно, с приклеенной к лицу уставшей улыбкой и весь каменный, а Ольша разминала и гладила его плечи.
Потом они любили друг друга. Медленно и долго, сплетаясь и проникая куда-то глубоко-глубоко, но не в пошлом смысле, в каком-то другом. Брент был большой и ласковый, Брент искал поддержки и заботы. А маленький мир, который в дороге состоял только из них двоих и унылых пейзажей, разрастался, расширялся, наползал со всех сторон — людьми и воспоминаниями, приказами и слухами, собачьим лаем и грохотом конки, — и с треском ломал кокон из нежности и тепла, в котором так хорошо было прятаться.