…После окончания института Абдиев работал во Фрунзе в художественном фонде. Как художник он быстро шел вперед, добился успехов, превзошедших все его ожидания. О его работах говорили — о чем еще мечтать начинающему живописцу? О трех вещах, принятых на выставку молодых художников, отзывы были самые хвалебные. Среди тех, кто хвалил, находился и маститый художник — пожилой, с рыжими усами. Он высказался недвусмысленно: «У художника большое будущее». Этот отзыв попал в газеты. В результате все три картины были приобретены музеем, на Дыйканбека посыпались заказы, и он с головой ушел в работу. Приняли его в кандидаты Союза художников, дали маленькую мастерскую. Не сверни Абдиев с этого пути, наверное, стал бы хорошим художником. Он много работал, искал. Изучал историю живописи и особенно любил Левитана. Пейзаж привлекал его все больше. Он делал много этюдов, упорно осваивал непростую технику мастерства. Радовался тому, что воздух и свет даются ему хорошо. Искусство русских художников-реалистов он считал своей первой опорой, но чувствовал сам, что пока что чаще всего идет от внешнего, ищет в пейзаже ту красоту, которая прежде всего бросается в глаза.
…В общем, жизнь его, как это иногда бывает, шла словно сама собой, и ничто не мешало успехам художника. В тот год он и познакомился с Аруке. В мае. День был ясный, Дыйканбек один сидел у себя в мастерской. Город тонул в зелени, воздух — не надышишься, и отсвет весны лежал на лицах людей, весело шагавших по улицам. Особенно оживленно выглядел бульвар Дзержинского, по которому в обе стороны — вверх, к вокзалу, и вниз, по направлению к центру города, — двигалось множество народу. Звонкие голоса нарядных девушек будоражили сердце. Дыйканбек собирался на этюды, но что-то никак не мог сегодня собраться. Не хотелось никуда идти, не хотелось работать, он торчал в мастерской, мрачный и озабоченный. Обычно он в это время отправлялся с этюдником в Ала-Арчинское ущелье, со смешанным чувством восторга и страха смотрел, как ворочает огромные камни бешеная весенняя вода холодной Ала-Арчи. Да и работалось под шум реки как-то на диво легко и хорошо. Но вот нелепо нынче получалось: вместо того чтобы встать и выйти на улицу, Дыйканбек продолжал сидеть на диване в некоем непонятном оцепенении. В дверь постучали. Дыйканбек вяло подумал, что это кто-нибудь из друзей, и не двинулся с места, даже не ответил. Дверь отворилась, и на пороге показался незнакомый старик в сопровождении тоже незнакомой художнику девушки. «Ошиблись, должно быть», — решил про себя Дыйканбек, из вежливости вставая со своего места на диване. Старик стоял в дверях, держа в руке пестрый курджун.
— Скажи, дитя мое, ты сын Абди? — спросил он тоном самым доверительным и располагающим.
Дыйканбеку такое обращение не слишком понравилось — в самом деле, с чего это незнакомый старик говорит с ним как с малым ребенком? Глядя на малорослого, с жиденькой белой бороденкой незнакомца, Абдиев про себя подивился несоответствию громкого, уверенного голоса старика с его невзрачной внешностью. Впрочем, кисти рук у него — это Дыйканбек сразу приметил глазом художника — были тоже не по росту велики, с длинными сильными пальцами. Дыйканбек, ничем не выдавал своего недовольства непрошеным вторжением, ответил вежливо:
— Да, аксакал, я Абдиев. Присаживайтесь, — он показал рукою на диван, отчего-то не решившись прибавить, что не знает или не помнит старика.
Старик поставил курджун на пол у порога, а сам прошел к дивану и сел. Снял войлочную белую шапку, под которой надета была темная бархатная тюбетейка, и вытер большим платком пот со лба. Судя по тому, как он расположился, старик пришел туда, куда и собирался, — к Дыйканбеку. Абдиев спохватился между тем, что оставил без внимания спутницу старика, и поспешил исправить свою оплошность. «Прошу вас, проходите», — повторил он несколько раз. Красота девушки поразила его с первого взгляда. Тоненькая, в модных белых туфельках и синем платье с крупными яркими цветами, она вся была на диво гармонична и легка. Черные волосы острижены в соответствии с требованиями мирового киностандарта, но в отличие от многих других этой девушке прическа шла. Черные блестящие пряди, свободно падавшие на плечи, оттеняли смуглую бледность лица, на котором большие глаза тоже сияли темным блеском. Ресницы были длинные, пушистые. Под пристальным взглядом Дыйканбека девушка слегка покраснела.
— А это твоя сестренка. Аруке, дочка, иди садись сюда, — старик шлепнул ладонью по дивану справа от себя.