Она опомнилась первой. Слегка отстранилась, ладонью стерла слезы с лица Дыйканбека, потом поцеловала ему глаза. Марфуша, добрая душа, онемевшая от изумления свидетельница столь великого события, в свою очередь, прослезилась. Полным материнского сочувствия сердцем поняла она, насколько чиста их любовь. Вспомнив, что они здесь не одни, Аруке и Дыйканбек смутились, но Марфуша, обретя в конце концов дар речи, сказала: «Идите-ка в красный уголок». Дыйканбек, однако, попросил, чтобы она отпустила Аруке с ним на улицу. Сторожиха кивнула, согласилась, и Аруке побежала переодеться. «Потеплей оденься-то», — наказала Марфуша.
Они ушли в ботанический сад возле университета. Луна спускалась к горизонту, была середина весенней ночи. До самого рассвета бродили они по саду, полному свежего благоухания цветов и соловьиного пения. Все еще удивляясь собственной смелости, Дыйканбек без конца целовал Аруке, говорил ей о будущем счастье, а она молчала, только произнесла еще раз: «Сумасшедший!» Когда они на заре подошли к общежитию, девушка вдруг остановилась.
— Говорят, что любить можно много раз в жизни, правда? — От волнения она слегка задыхалась, голос прерывался. — А возможно ли другое — сохранить чистой и неувядаемой одну большую любовь? Если так не бывает, ни у кого и никогда, мне… прямо жить не хочется, понимаешь? Говорят, что самое горячее чувство Со временем превращается в привычку. Но тогда это не настоящая, а фальшивая любовь. Люди считают, что неостывающее чувство существует только в мечтах, в жизни оно недостижимо. Ты согласен с этим, Дыйканбек? Может быть, и нам с тобой надо только мечтать о счастье? Скажи мне, ты веришь, что мы с тобой могли бы доказать другое? Доказать, что есть в мире вечная, неумирающая любовь? Ты согласен дать клятву?
Дыйканбек привлек ее к себе и крепко поцеловал. На этом они и расстались.
В дом к старому Шоруку Дыйканбек приехал в самый разгар лета. Солнце клонилось к закату, коровы возвращались с пастбища. Село вытянулось по обеим сторонам асфальтированной дороги, которая вела к перевалу, но дома были поставлены в беспорядке, как глянулось хозяевам, и Дыйканбеку на первый взгляд это не понравилось. Потом он увидел большой ярко-зеленый заболоченный луг, а на лугу множество гусей и уток, и на сердце у него вдруг отчего-то стало легко и спокойно. Здесь все, конечно, знали друг друга; чужая собака и то не осталась бы незамеченной. Хозяева встречали коров из стада, стоя у ворот, и на Дыйканбека, когда он вместе с Аруке шел к дому Шорука, устремлялись любопытные и удивленные взгляды. Самого Шорука дома не оказалось, он ушел на бахчу неподалеку от села. Аруке поздоровалась с матерью и сразу отправилась за отцом в сопровождении Дыйканбека. Шорук вот уже много лет выращивал колхозные дыни, и к его имени люди всегда прибавляли «бахчевник». Дыни у него на бахче удавались на удивление сладкие и душистые, слава о них шла по всей Чуйской долине. Но труда в свое дело он вкладывал немало: с самой весны, чуть подсохнет земля, перепашут ее, засеют, и до глубокой осени, пока не уберут бахчу, проводил Шорук все время в немудреном самодельном шалаше, лишь изредка наведываясь домой. Работы на бахче было хоть отбавляй, старик не имел ни минуты отдыха, да и не привык он отдыхать. Больше всего на свете Шорук не терпел лодырей. Зимой, когда постоянной работы не было, он целыми днями возился с чем-нибудь по хозяйству, чаще всего колол во дворе дрова, мучился, когда попадался какой-нибудь особенно свилеватый, не поддающийся топору урюковый комель. Бывало, кто-нибудь из джигитов покрепче, проходя мимо, замечал, как тяжело старику управляться с топором, и предлагал свою помощь, «Что это вам неймется, кому нужны такие корявые дрова? Ну-ка дайте топор!» Шорук отдавал топор безропотно и не без ехидства во взоре наблюдал, как добровольный помощник потеет над непокорным чурбаном. Потом отбирал у незадачливого силача топор и посмеивался: «Не зря говорят, что урючину расколоть под силу либо ловкачу, либо дураку».