- Когда двести рублей в месяц, - был ответ, - когда двести пятьдесят, бывает, и сто. Главное, что сам себе хозяин и есть свободное время - можно подработать.
- Каким же образом? - поинтересовался Сенькевич.
- Например, оформить экспозицию в районном музее.
- А эту коллекцию вы давно собираете?
- Да уже двадцать шесть лет, - похвастался Олег Михайлович. - Отец был любитель.
- Но, верно, трудно собирать оружие?
- Да, это не марки, - сказал коллекционер. - Хотя и марки теперь непросто - конкуренция.
- Интересно, Олег Михайлович, - спросил Сенькевич, - в какую же сумму оценивается ваша коллекция?
- Непросто ответить, - сказал коллекционер. - Ну, этак в тысяч пятнадцать. Москвич один предлагал мне восемнадцать тысяч.
- А вы не боитесь, что ее уведут?
- Коллекция зарегистрирована, - улыбнулся Олег Михайлович. - Сбыть ее сложно. И войти в дом, когда меня нет, нельзя - замки особой секретности.
- Замки - для честных людей, - сказал Сенькевич. - Вот у вашего знакомого Децкого Юрия Ивановича два замка было...
Коллекционер суеверно трижды стукнул пальцами по столу.
- Да минует нас чаша сия, - сказал он.
Перешли к делу. Тут Сенькевич ничего нового не узнал. Ответы Олега Михайловича в точности совпадали с рассказом Мелешко. Различие заключалось в том, что и Децкого, и покойного Пташука, и остальную компанию, собравшуюся на даче в злополучный день, коллекционер знал мало, личных контактов с ними почти не имел, если не считать нескольких встреч на праздники, когда сопровождал Катю. Отношения у него с ними такие, что к нему на квартиру никто из них не заходил; однажды, помнится, год назад, были Децкий с женой - смотрели коллекцию.
Все это говорилось непринужденно, даже весело, с сознанием своей невиновности, своей отдаленности от тех людей, безразличия к их радостям и бедам или же, подумал Сенькевич, с сознанием полной недоступности для следствия своих секретов. Каких секретов? Неизвестно каких, может быть, секретов выменивания, покупки, продажи старого оружия.
Наконец Сенькевич попросил рассказать последний разговор с Пташуком, и коллекционер сказал:
- В тот вечер я был у Екатерины Трофимовны. Она позвонила в восьмом часу, плохо чувствовала себя, я пошел к ней. Кате болели почки, она лежала на грелке, потом залезла в ванну. Уже было поздно, как позвонил Децкий. Он спросил Катю, я ответил, что Катя в ванне, и он повесил трубку.
- Извините, Олег Михайлович, - перебил Сенькевич, - в какое примерно время был этот звонок?
- Примерно в половине одиннадцатого. И буквально минут через пять позвонил Пташук. Услышал, что Катя не может подойти, извинился...
- Был пьян? - спросил Сенькевич.
- Язык заплетался. Так вот, он принес извинения и сказал: "Ладно, пусть моется, потом позвоню". Потом Катя ему звонила - телефон был занят...
В этот момент дважды протренькал дверной звонок. Коллекционер пошел отворять. К неожиданности Сенькевича визитером оказался Децкий, но и Децкий, заметив в глубине квартиры следователя, не смог скрыть удивления и на пороге замешкался. Единственно Олег Михайлович не высказал никаких чувств.
- Добрый день, Юрий Иванович, - говорил он. - Входите. Нет, обувь не надо снимать. А вы легки на помине.
Децкий вошел в комнату, настало молчание.
Сенькевич присмотрелся, что облик Децкого за час разлуки изменился к худшему: верхняя губа была рассечена, припухла и задралась, несильно рассечена, но кровавый посек виднелся, распухшим был и нос, не стало шелкового галстука, а рубашка стала мокрая. Очень хотелось спросить, что с Юрием Ивановичем случилось. Но Сенькевич пересилил себя и не спросил.
- Может быть, кофе? - разрушая тягостную тишину, предложил хозяин.
- Спасибо, - отказался Сенькевич. - Мне пора.
Спустившись во двор, он заметил на дворовой стоянке машину Децкого и решил узнать, как долго тот пробудет у коллекционера. Интересненькие ребята, думал Сенькевич. Оба твердят, что шапочные приятели, а Децкий после неприятнейшего утреннего разговора приезжает именно сюда - к малознакомому человеку. Зачем? Следствие продолжать? Советоваться? Делиться?
Избрав наблюдательным пунктом подъезд соседнего дома, Сенькевич стал ждать.
Децкий, столкнувшись со следователем, сильно растерялся, но смутило ему душу не любопытство Сенькевича к коллекционеру - в неизбежности такого любопытства и такой встречи он был уверен; смутило и потрясло действие судьбы, вновь сведшей его и следователя лицом к лицу на одной колее. Он мог приехать позже и мог предварительно позвонить и говорил себе, что ехать без звонка нелепо, но не позвонил в каком-то странном убеждении, что обязательно застанет Олега Михайловича дома; что-то подстегивало его торопиться, казалось, что Олег Михайлович собирается уходить и лучше не тратить время на звонки, а поспешить явиться лично, внезапно, не создавая условий для отказа, для отнесения встречи на другой час или другой день. И вот же, явился - вопреки здравому смыслу, на свою же голову, приоткрыл следствию новую карту. Черт с ним, пусть думает, что хочет, успокаивал себя Децкий. Его работа такая - думать. Все равно на один ход отстает. И настроение не располагало к долгим переживаниям. Дурное было настроение, злое, злобное; еще не остыло бешенство, в какое привел его Виктор Петрович.
Он приехал к Виктору Петровичу в начале одиннадцатого, и беседа с первых же слов, даже с первого взгляда, которым встретил его в дверях завотделом, приобрела нежелательный, воинственный характер. Сам приход Децкого, возникновение его на пороге квартиры доставляли Виктору Петровичу боль; он сразу же решил выказать свою позицию и, не приглашая в комнаты, заявил:
- Ей-богу, Децкий, я не понимаю, зачем вы пришли!
- Сейчас объясню, - еще в спокойствии духа ответил Децкий и прошел в гостиную. Здесь он сел в кресло, закурил и сказал раздраженному хозяину:
- У меня стибрили двенадцать тысяч и на две тысячи облигаций. Возможно, для вас такая сумма - пустяк, но мне она дорога...
- Но при чем тут я? - вспылил Виктор Петрович. - Или вы думаете, что я украл ваши деньги?
- Я много чего думаю, - холодно сказал Децкий. - В данный момент это неинтересно. А интересно знать, что вы делали утром двадцать четвертого июня; когда вышли из дома, как ехали на вокзал, видели ли вас соседи или вы соседей, кого и где, а также, что вы делали вечером три дня назад, кто вас видел, где и тому подобное, и прошу все очень подробно.
- Послушайте, Децкий, - чернея, ответил Виктор Петрович, - я знать ничего не хочу. Оставьте меня в покое. Вы десять лет вели какие-то делишки, мне не хочется быть ответчиком...