Выбрать главу

Телефонистки устали

Десять часов утра. «Кайзерхоф» гудит как пчелиный улей, беспорядочно бегают туда и сюда носильщики, курьеры. Люди Рема охраняют выходы из отеля, а все служащие, регистраторы и телефонистки уже выбились из сил. Адъютант Гитлера поддерживает связь с государственным секретарем Отто Мейснером, с канцелярией президента; вдруг, встав навытяжку, он передает трубку фюреру. Фельдмаршал говорит Гитлеру, что ждет его у себя в самое ближайшее время. В этот миг, запишет секретарь фюрера, «на лице Адольфа Гитлера, обычно замкнутом и меланхоличном, отразилось триумфальное удовлетворение». Пятнадцать минут спустя Гитлер, в черном рединготе и цилиндре, толкнув дверь, выходит из отеля в сопровождении Фрика[20] и Гутенберга[21] из «Стального шлема», чей переход на сторону фюрера был большим успехом Геринга. Гитлер с трудом продвигается по улице (а его спутники следуют в нескольких шагах позади) к ажурной решетке бывшей канцелярии Бисмарка. Франц фон Папен, в мягкой фетровой шляпе и длинном пальто с лисьим воротником, уже ждет их, топчется на снегу. Папен усмехается, завидев толстяка Гутенберга и столь не похожего на него человека в унылом черном одеянии. Ровно В 11.30 члены будущего правительства должны собраться в кабинете у старого вояки Шнденбурга, привыкшего ценить точность. Им придется войти через дом 77 на Вильгельмштрассе, потому что в президентском дворце идет ремонт. Генерал-лейтенант фон Бломберг[22] (уж он- то не входит в число друзей фон Шлейхера…), барон фон Нейрат, граф Шверм — именно те люди, которые могли бы сейчас успокоить Гйнденбурга, — бросают косые взгляды на Гитлера, которого между собой называют не иначе как «мелким шарлатаном». Группа долго идет по саду. Бьют часы. Члены нового кабинета потеряли драгоценное время. Наконец, уже перед кабинетом главы государства, нервничающий Гитлер внезапно набрасывается с какими-то претензиями на Гугенберга. Спор между «Стальным шлемом» и главой нацистской партии ставит под угрозу их совместное предприятие. Повышенные тона, на которых пререкаются два оппонента, их ожесточенные реплики в нескольких метрах от тяжелой президентской двери ввергают в состояние паники и служащих, и самого фон Папена, обычно столь невозмутимого. Восьмидесятилетний президент, сидя за своим письменным столом, слышит эти необычные крики и едва не задыхается от негодования. «Богемский ефрейтор уже дает о себе знать!» — обращается он к государственному секретарю Мейснеру. Гитлер расходится все больше и не смотрит на часы; фельдмаршал вот-вот поднимется из-за стола и покинет кабинет, так и не приняв своих визитеров. Гинденбурга удерживают от этого шага только страх перед государственным переворотом, якобы замышляемым фон Шлейхером, да еще перспектива скандала, которую Гитлер тонко обрисовал его сыну в особняке Риббентропа. Отто Мейснер, прекрасно знающий характер своего шефа, приоткрывает маленькую, обитую кожей дверь и сухо говорит: «Президент с минуты на минуту может уйти к себе». Гитлер входит в просторную комнату, обшитую дубовыми панелями. Его колени дрожат, он бледен, взгляд выдает тревогу, как если бы ему предстояло встретиться с призраком Бисмарка. Однако присутствие Гинденбурга-младшего, стоящего за тяжелым креслом отца, мгновенно убеждает его в том, что победа за ним, и он берет себя в руки.

Как имиджмейкер создавал канцлера

Фельдмаршал встает из-за стола, и маленький человек в рединготе приносит, как того требует обычай, торжественную присягу: «Я клянусь, с Божьей помощью, служить Германии и вашему превосходительству!» А потом, глядя прямо в глаза президенту рейха, добавляет, отчеканивая слова: «Как я служил вам, когда был солдатом».

Папен со скучающим видом достает из жилетного кармана часы; на его взгляд, истинный солдат — это Рем, а Гитлер таковым только притворяется. Однако Гитлер ему нужен, чтобы разделаться с Ремом. Через несколько секунд бывший австрийский подданный без определенных занятий, сорока трех лет от роду, поспешно произведенный в немцы в Брауншвейге, где абсолютными хозяевами являются нацисты, выигрывает первую в своей жизни крупную баталию. Фюрер просит разрешения удалиться и спускается по ступеням крыльца, предварительно склонившись перед фельдмаршалом в глубоком поклоне. Он садится в свою первую должностную машину — черный открытый «Мерседес». Это апофеоз бывшего банкетного оратора, которого сейчас приветствуют солдаты рейхсвера. Машина проезжает несколько метров по Вильгельмштрассе и останавливается, потому что улица блокирована толпой, в громких криках выплескивающей свой энтузиазм. Новый рейхсканцлер, все еще в рединготе и цилиндре (выдержанных в стиле «не привлекать к себе излишнего внимания», как выразился один наблюдатель из Французского посольства), стоя приветствует горожан выброшенной вперед рукой. Люди один за другим неуверенно повторяют этот жест. Многие берлинцы, собравшиеся здесь, все еще считают себя социалистами или либералами и впервые в жизни пытаются воспроизвести гитлеровское приветствие. Проходит достаточно много времени, прежде чем «Мерседесу» удается преодолеть 100 метров, которые отделяют здание президентской канцелярии от «Кайзерхофа». Нацистские главари, бледные от возбуждения или беспокойства, ждут у дверей отеля. Рем наблюдал всю сцену в бинокль. Он прекрасно знал, что если первое лицо в партии потерпит неудачу, то именно ему, Рему, придется смертельно рисковать, вводя в игру свои войска и провоцируя гражданскую войну. Он спешит первым поздравить нового главу правительства. Крики радости перекрывают жужжание кинокамер. Адольф Гитлер наконец толкает входную дверь и входит в вестибюль отеля. Его глаза, как расскажет потом Геббельс, полны слез, он не замечает своих товарищей, не произносит ни слова и поднимается к себе, словно галлюцинирующий, в сопровождении Рема, Геринга и шефа пропаганды Геббельса. К маленькой группе ближайших сподвижников фюрера присоединяется четвертый персонаж, фотограф Генрих Гофман. Это он вот уже много лет формирует образ «народного трибуна», при котором играет роль своего рода имиджмейкера. Гофман еще и «отец» некой Евы, долгое время разыгрывавшей из себя любовницу фюрера: Адольф должен казаться немецкому народу нормальным человеком, а он никогда не умел вести себя нормально, когда в его объятиях оказывалась хорошенькая девушка. Гофман найдет для него и вторую Еву, свою молоденькую привлекательную ассистентку с голубыми глазами, двадцатилетнюю Еву Браун, — фотограф сам вызовет ее по телефону вечером того же достопамятного дня. Из пяти человек, собравшихся в комнате, Гофман, пожалуй, доволен больше всех. У него в запасе около сотни клише, которые он до времени держит в тайне. Вот и сейчас он дает советы фюреру, учит его театральным позам, которые должны произвести впечатление на толпы немцев. Гитлер молча его выслушивает, пробует делать те движения и жесты, которые подсказывает ему его «импресарио». Но прежде всего, говорит Гофман, фюрер должен навсегда отказаться от редингота, носить отныне только военную форму и, при случае, плеть из кожи бегемота. Ну, здесь старик уже явно перегнул палку. Он, Гитлер, обойдется в своем маленьком театре и без Евы Гофман, и тем более без этой самой плети.

Эмоции, переживаемые на сцене

А между тем у этого страшного человека, способного подчинить себе и Берлин, и всю Германию, были два качества, которыми он прекрасно умел пользоваться, не прибегая к советам своего наставника. Он знал, что, по крайней мере вблизи, взгляд его очень светлых голубых глаз горит таким ярким, почти непереносимым огнем, что это делает его опасным гипнотизером. Этим присущим ему магнетизмом, унаследованным от матери, Клары Пёльцль, простой австрийской домработницы,[23] Гитлер воспользовался всего полчаса назад, чтобы подчинить своей воле победителя русских, национального героя времен Первой мировой войны, главу государства. Он не нуждается в уроках и для того, чтобы осознать силу своего голоса и своего слова, «этой проповеднической речи, которая воспламеняет толпы подобно факелу», как скажет потом Мартин Борман.[24] И добавит, что Гитлер умеет «полностью держать в своих руках всех тех, кто понимает немецкий. Этот голос, иногда мягкий, глубокий, теплый, по его желанию вдруг становится хриплым, неистовым, срывается в крик и в дикую истерию. Таким голосом обладают выдающиеся личности, которых Бог, следуя своим тайным планам, сделал медиумами, гуру, призванными изменить человеческую историю».[25]

вернуться

20

Вильгельм Фрик (1877–1946) — руководитель депутатской группы НСДАП в рейхстаге, юрист, один из ближайших друзей Гитлера в первые годы борьбы за власть, впоследствии рейхсминистр внутренних дел.

вернуться

21

Альфред Гугенберг (1865–1951) — государственный и политический деятель, депутат рейхстага, предприниматель, один из богатейших людей Германии. (Примеч. пер.)

вернуться

22

Он останется одним из подлинных хозяев Германии до «сухой чистки» 1935 г., когда в соответствии с личными распоряжениями Гитлера всех генералов заменит один Кейтель. Именно устранение Бломберга и Фритча, во всем послушного Гейдриху, положит начало тонкой игре, которую адмирал Канарис и многие высшие военные чины будут вести вплоть до 22 июля 1944 г.

вернуться

23

Клара Пёльцль (1850–1908) родилась в обнищавшей крестьянской семье. В 15 лет ее взяли вести хозяйство в дом таможенного чиновника Алоиса Шикльгрубера (1837–1903), с которым после смерти его второй жены она вступила в брак и которому родила пятерых детей. (Примеч. пер.)

вернуться

24

Мартин Борман (1900–1945?) — ближайший соратник Гитлера, которого фюрер, став рейхсканцлером, назначил руководителем аппарата своего заместителя Рудольфа Гесса. В мае 1941 г., после перелета Гесса, Гитлер назначил Бормана своим заместителем по НСДАП и руководителем вновь созданной партийной канцелярии. В 1943 Г. Борман стал секретарем фюрера и оставался верным ему до конца. (Примеч. пер.)

вернуться

25

Ср. описание речи Гитлера в романе Марты Додд, дочери Уильяма Додда, посла США в Германии в 1933–1937 гг., которая, будучи молодой журналисткой, прожила этот отрезок времени вместе с отцом в Берлине:

«Он [герой романа летчик Эрих Ландт] заметил, что лицо у фюрера заурядное, с правильными чертами, но с обвисающей дряблой кожей и темными отечными мешками вокруг глаз… Бледные, водянисто-голубые глаза Іктлера ярко светились, поражая и гипнотизируя пристальностью взора… Монотонный, гортанный голос не сразу дошел до сознания Эриха… Гитлер употреблял такие фразы и выражения, которых Эрих никогда еще не слыхивал, и соединял слова в необычайные сочетания, отчего они звучали напыщенно, драматично и вместе с тем величественно… Неожиданно голос его стал хрипнуть, прерываться от ярости. Он поднялся и начал бешено жестикулировать; глаза у него загорелись, мускулы на лице напряглись и сложились в гневные складки; в речи послышался сильный австрийский акцент, делавший ее неразборчивой. Он принялся шагать взад и вперед через всю комнату, и от этого нескончаемого, бредового монолога атмосфера вдруг стала душной.

Постепенно ощущение реальности происходящего покинуло Эриха. Он почувствовал, как его охватывает полудремота, схожая с гипнотическим состоянием, и необыкновенные, резкие и пылкие слова Гитлера глубоко оседали в его подсознании, хотя сам он и не сумел бы повторить ни одного из этих слов».

(Марта Додд. Посеешь ветер… / Пер. Н. Васильева. M., 1959-С. 65.) (Примеч. пер.)