Несмотря на почти неправдоподобную степень неподвижности и инвалидности, мистер Л. был на редкость жадным читателем (страницы переворачивал помощник), хранителем библиотеки и автором блестящих книжных обозрений, каждый месяц появлявшихся в нашем больничном журнале. Из первого знакомства с мистером Л. я вынес твердое убеждение, и оно только укрепилось в ходе дальнейшего знакомства, что это человек необыкновенного ума, культуры и интеллекта. Мистер Л. прекрасно помнил все, что прочитывал, продумывал и чувствовал. Этот человек был наделен глубокой способностью к интроспекции и поразительным исследовательским даром и страстью к познанию, превосходившей все, что мне приходилось наблюдать у других наших пациентов. Такое соединение тяжелого заболевания с острейшим и пытливейшим умом делало мистера Л., если можно так выразиться, «идеальным» пациентом. За шесть с половиной лет нашего знакомства я узнал о природе паркинсонизма, постэнцефалитической болезни, страданиях и человеческой натуре вообще больше, чем от всех остальных моих больных вместе взятых. Мистер Л. заслуживает того, чтобы о нем написали отдельную книгу, но здесь я вынужден ограничиться скудным и явно недостаточным очерком его состояния до, во время и после курса лечения леводопой.
Клиническая картина болезни мистера Л., с которой я познакомился в 1966 году, практически не менялась с момента его поступления в госпиталь. Впрочем, не менялся и он сам — подобно множеству «мумифицированных» постэнцефалитических больных он выглядел гораздо моложе своих лет. Его не покрытое морщинами, гладкое лицо напоминало лицо двадцатилетнего юноши. Мистер Л. страдал выраженной ригидностью мышц шеи, туловища и конечностей и сильной дистрофией кистей, которые по величине не превосходили детские ручки. Лицо представляло собой неподвижную маску, но если он улыбался, то улыбка застывала на лице на долгие минуты и часы, как у Чеширского Кота. Он был совершенно лишен способности говорить и только в моменты сильного возбуждения мог производить громкие звуки и восклицания, что требовало от него невероятных усилий. Больной, кроме того, страдал микрокризами — закатыванием глазных яблок в сочетании с преходящей неспособностью двигаться и реагировать на происходящее. Эти приступы продолжались всего несколько секунд, но случались часто — десятки, а иногда и сотни раз в день. Движения глаз, когда он читал или следил за окружающей обстановкой, были быстрыми и уверенными, и только они позволяли понять, что в этом обездвиженном теле заключен бодрствующий и внимательный интеллект.
В конце первого осмотра Леонарда Л. я спросил его: «Что значит быть в вашем положении? Как вы его воспринимаете и с чем можете сравнить?» Он по буквам сложил мне следующий ответ: «С пребыванием в клетке. С полным лишением жизни. Как «Пантера» Рильке» [Sein Blick ist vom Vorьbergehn der St?be // So mьd geworden, dass er nichts mehr h?lt. // Ihm ist, als ob es tausend St?be g?be // Und hinter tausend St?ben keine Welt. // (Его взгляд так утомился всматриваться сквозь прутья решетки, что перестал что-либо воспринимать. Словно остались только тысячи прутьев, за которыми перестал существовать мир.)]. После этого он обвел глазами палату и выдал: «Это человеческий зверинец». Снова и снова мистер Л. не оставлял попыток с помощью проницательных описаний, образных метафор или большого запаса поэтических образов пробудить природу своего собственного существования и опытов его восприятия. «Это ужасное присутствие, — написал он однажды, — и ужасное отсутствие. Присутствие — смесь недовольства, принуждения и давления, чувства, что ты связан и остановлен. Я часто называю это «палкой со смирительной рубашкой». Отсутствие же — ужасная изоляция, и холод и съеживание, большее, чем вы можете это себе представить, доктор Сакс, гораздо большее, чем это может вообразить человек, этого не испытавший. Это бездонная тьма и нереальность».
Мистер Л. очень любил выстукивать на машинке или беззвучно бормотать — это было нечто вроде эгоцентрического монолога — пассажи из Данте или Элиота, особенно этот:
«В другое время, — печатал мистер Л., — это чувство давления или насильственного отчуждения отступает, но взамен приходит полная безмятежность и спокойствие, ничто, которое ни в коем случае не неприятно. Это освобождение от пытки. С другой стороны, это безмятежность, это невероятное спокойствие, очень похожее на смерть. В такие минуты я чувствую, что кастрирован моей болезнью, и чувствую освобождение от всех устремлений, характерных для других людей».