Катя припомнила, что Маша рассказывала ей о знакомом молодом человеке, пережившем в Киеве 10 переворотов, но, несмотря ни на что, каждый вечер под пулями ходившем вместе с молодой женой в кино…
Она привычно вздохнула — раньше на месте театра Соловцова сияло предивное чистое озеро. Все шесть лет Катя жалела о том, что, погнавшись когда-то за скорой наживой, не сохранила его за собой — продала землю застройщикам. Разве не бонтонно бы было жить в доме у озера — да в самом центре Киева?
— Совсем забыл, — на секунду лицо Дмитрия Григорьевича озарилось мальчишеской нежной улыбкой. — Я тебе подарок привез. Так, безделица… — Управляющий госпожи Дображанской извлек из пиджака предмет, очень похожий на карманные часики-луковицу. — Только это не часы. Пренеобычная вещь.
Катя взяла из его рук не-часы. В прорезях на верхней крышке виднелись циферки.
— Механизм предназначен… — начал пояснять даритель.
— Калькулятор, — улыбнулась Катя. — Первый калькулятор.
— Что ты сказала?
— Спасибо, милый, — Катерина слегка привстала на цыпочки, коснулась губами его щеки и пошла к расположившемуся слева высокому и плоскому шкафу.
Там, под стеклом, на крохотных золоченых крючках, изготовленных парижским ювелиром Картье, хранилась Катина коллекция редких часов.
— Так что скажешь, Катюша? — повторил Митя вопрос.
— Скажу, — Катя открыла стеклянную дверь, поискала глазами свободный крючок, — ты был прав, уверяя меня, что революция неизбежна.
— До сих пор не пойму, как ты, с твоим изумительным умом, могла отрицать столь очевидные вещи?!
Катя повесила первый калькулятор. Взяла свои любимые часики, завела их крохотным золотистым ключом. Ум Кати и впрямь походил на великолепный часовой механизм — верно поэтому коллекция часов и стала ее излюбленным хобби. Но, отрицая Октябрьскую, отрицая очевидное, она не думала — верила. Верила Маше. Хотя и в день объявленья Великой войны, и весь первый военный год, когда Киев вел прежнюю спокойную и сытую жизнь, Митя не переставал уверять ее… революция не за горами!
— Как скверно, что переворот в Петрограде совпал с моим отъездом. Все это безумие…
— Это еще не безумие. И это еще не революция… Революция будет.
— Я согласен с тобой. И имею свой план. Как я уже излагал, моя экспедиция была весьма и весьма успешной. Все наши заграничные предприятия процветают. Наш новый проект удался. Мы можем поселиться в Америке. Год, много два — и война закончится… Там, за границей, у нас больше не будет нужды скрывать наши отношения. Там никому нет дела, что я иудей. Мы сможем быть вместе. Никто не обязывает нас венчаться… Там ценят только деньги. Катюша, даже если мы потеряем здесь все, мы все равно будем богаты, как шейхи. У нас больше денег, чем нужно. Если бы не твой неистощимый азарт…
— Наш неистощимый азарт.
— Не знаю, Катюша… Я устал.
Катя меланхолично открыла заднюю крышку любимых часов.
Золоченый часовой механизм, весь в завитушках, камнях и чудесной ажурной резьбе, был в форме прекрасной тонкокрылой бабочки. Все шесть лет Катю, родившуюся в эпоху китайского ширпотреба и пластика, не переставало поражать, что даже спрятанный от всеобщих глаз внутренний механизм создавался здесь настоящим произведением искусства — не переставала поражать красота и одухотворенность дореволюционных вещей.
— Я никуда не поеду, — сказала она. — Я останусь здесь.
— Я тебя слушаю, — серьезно сказал Митя.
Они давно понимали друг друга с полуслова… Но нынче Катя не находила слов. В день их знакомства она уверяла Митю Богрова, что хочет убить царя. Сейчас ей предстояло признаться, что она хочет его спасти.
— Я должна спасти свою сестру, Машу. Я не сказала тебе… Я нашла ее! А кроме того, я собираюсь спасти царя. Спасти этот мир, — Катя вновь смотрела на изумительный механизм-бабочку и повторила: — Я желаю спасти его. Ты спрашиваешь, откуда у императрицы деньги… Я дала ей их. И на дивизион, на помощь инвалидам, и на содержанье больниц…
Катерина по-прежнему смотрела на часы, на которые новость не произвела никакого воздействия. Они так же умиротворяющее тикали. За это Катя и любила вещи — они не менялись.