– София… – С отчаянной решимостью он вдруг попытался заключить жену в объятия.
София шарахнулась от него, как от прокаженного, с воплем:
– Бога ради, перестань меня мучить, Руфус! – выбежала из гостиной и бросилась вверх по лестнице в свою спальню.
Остановившись на площадке, она осознала, что допустила ошибку. А если муж задумается о причинах ее странной истерики, начнет выяснять, где она была, кого видела и так далее? На этот раз, в отличие от всех предыдущих, у нее есть что скрывать. А вдруг Руфус поднимется за ней и подвергнет безжалостному допросу, который, если нужно, продлится полночи? И она признается, что встречалась с Майлзом. А после этого… Руфус выйдет из себя, раскаяние его испарится, а вместе с ним чувство вины, и все станет, как прежде…
Но муж не пошел за ней. Он остался внизу один, глядел на огонь в камине и сжимал кулаки, чтобы унять дрожь. Руки тряслись, он даже не мог налить себе виски.
– Лучше бы мне умереть, – простонал Руфус.
Что делать? Достать пистолет отца? Он не помнил, есть ли патроны. В домашней аптечке полно лекарств… Нет, он не сможет пустить себе пулю в лоб, не найдет сил наглотаться таблеток. Увы… Единственный доступный ему способ самоуничтожения – это невыносимое одиночество, так похожее на смерть…
Глава 4
СЕМЬ РАЗ ОТМЕРЬ…
Докладная записка для наследственных членов правления, – диктовал Руфус. Откинувшись на спинку кресла, он внимательно рассматривал золотисто-белые прямоугольники узора на потолке «Египетского дома». – Госпиталю Святого Иосифа предоставлен грант на исследования в области лейкемии. Руфус сделал паузу, формулируя в уме новый абзац. Сейчас он выглядел гораздо старше того человека, что съежился у камина январским вечером четырнадцать месяцев назад, жалея о том, что у него нет решимости застрелиться. Теперь в этом худом суровом лице решимости было много, но жалости к себе не осталось. Разгладились горькие складки по уголкам рта, вернулось чувство юмора. Время, если и не оказалось лучшим лекарем, стало хорошим анестезиологом.
Венди терпеливо ждала. Руфус вновь заговорил, очень быстро – загадочные стрелки и бабочки стенографии весело заплясали в блокноте. Докладная записка была почти закончена, когда дверь отворилась, и в комнату тихо вошла София.
Она тоже изменилась – восьмимесячная беременность и отросшие черные волосы, придававшие ей очарование знойной южанки, необыкновенно красили ее.
Руфус прекратил диктовать.
– Ты хотела видеть меня? – спросил он с той отстраненной вежливостью, которая стала лейтмотивом их отношений.
– Я принесла Венди книгу. Извини, что побеспокоила.
– Огромное спасибо, София, – поблагодарила Венди. – Вы не положите ее на мой стол?
Шедоу, восточноевропейская овчарка, лежала, растянувшись на ковре. Подняв голову, она рычанием выразила недовольство вторжением Софии в офис. Собака обожала хозяина и не задумываясь приняла его сторону.
– Прекрати, глупое животное, – сказал Руфус. Отвлекшись от своего отчета, он рассеянно спросил: – Какой сегодня день?
– Вторник, пятнадцатое, – ответила Венди, – а что?
– Так, ничего. Где я остановился?
– «…мнения ведущих специалистов Америки подкрепляют данные выводы…»
София положила книгу рядом с пишущей машинкой – это был всего лишь предлог – и взяла конверт, подписанный почерком Венди. Внутри лежало письмо из Африки от Майлза. Она не любила забирать послания друга в присутствии Руфуса, но иногда ничего с этим нельзя было поделать. София сунула конверт в карман. Руфус, казалось, был полностью поглощен перспективами медицинских исследований. Когда жена на цыпочках направилась к двери, он оборвал фразу и спросил:
– Ты домой? Хочешь взять машину?
– Нет, я предпочитаю прогуляться.
– Но ты не должна переутомляться.
– Руфус, я постоянно тебе твержу, что не устаю. Беременность – это не болезнь. – Подчеркнутое дружелюбие тона давно сменило истерические нотки, которые слышались в ее голосе полтора года назад, но от этого результат был еще более унизительным.
София подозревала, что ко всем остальным проблемам Руфуса прибавилась еще одна – он чувствовал вину за то, что подарил ей ребенка, когда она перестала его любить. Но она хотела этого ребенка, ради Пирса – ему нужен брат или сестра. Мальчик не может нормально расти в доме, где царит эмоциональный вакуум. Детская должна быть полна галдящих детей – пусть будут семьей хотя бы друг для друга. София пыталась объяснить все это в своих письмах Майлзу, и, если ему что-то казалось неправильным, он об этом деликатно молчал. Первые несколько месяцев после отъезда Майлза любые напоминания о нем повергали ее в слезы. Руфус пребывал в подавленном настроении, и они неделями не разговаривали друг с другом. Но постепенно оба смирились, и как раз когда София приучила себя к мысли, что ей нечего ждать в будущем, она вдруг обнаружила, что беременна, почувствовала надежду, повеселела. А еще она становилась все более уверенной в том, что ей не нужны никакие романтические увлечения и связи на стороне, даже если Майлз приедет летом в отпуск.
К тому времени, как София дошла до ступенек, ведущих к дому, боль, которую до этого она принимала за легкое покалывание в боку, немного усилилась. Но сначала она решила насладиться письмом Майлза в тишине и покое, а потом уже прислушаться к тому, как себя чувствует. Она так и сделала, затем приготовила ленч. И лишь когда пришел Руфус, позвонила доктору. Ее девочка родилась в тот же день, дома, на три недели раньше срока.
За Софией присматривала медсестра, приходившая ежедневно, а Марджи помогала по хозяйству ее замужняя сестра. Колыбель малышки стояла рядом с кроватью матери. Шесть дней София провела в постели, ни о чем не тревожась, а на седьмой почувствовала, что в доме что-то не так: Марджи позволила Пирсу слишком долго не ложиться спать, из ванной в течение получаса доносился его радостный смех и визг. Через час София забеспокоилась: отчего в доме вдруг стало зловеще тихо и почему ей забыли принести ужин? Она размышляла, не позвонить ли в звонок, когда дверь открылась и на пороге появился Руфус с подносом.