Антон Савельевич облизнул сухие губы, оглянулся на столик у зеркала – там стоял графин с водой. Маршал молча подал ему стакан, не торопил, пока Ильин пил. Вытерев усы тыльной стороной ладони, тот продолжил:
– Вы правы, у него был ключ. Не понимаю, как вы догадались, но это так.
Константин Павлович пожал плечами:
– Если б ключ был у вас, вы и говорили бы с ним внутри. А то, что убийство случилось в другом месте, не в комнате убитого, понятно стало еще по отсутствию крови на коврике. Потом при осмотре тела я обратил внимание на синяк на скуле. Предположил, что Бондарева ударили по лицу, тот упал и обо что-то раскроил череп. Вспомнил ограду палисадника во дворе аптеки – там как раз похожие шары на столбиках. Еще раз наведался, чтоб удостовериться – размер подходящий, да еще и кое-что нашел. – Константин Павлович в очередной раз запустил руку в карман, достал оттуда спичечный коробок: – Смотрите – кровь дождь, конечно, смыл, а вот волосы задержались в трещинах краски. – От вытащил из коробка тонкую каштановую прядь.
Заусайлов брезгливо поморщился, но все же приблизился, сощурился сквозь очки на улику.
– Признаю – цвет похож. Но если все так, как вы говорите, то тут нет преднамеренности. Ну повздорили два человека, один другого ударил, тот упал, а дальше на все воля Божья.
– Все так и могло бы трактоваться, если бы Антон Савельевич не подготовил себе алиби и не опоил сторожа. И вот это уже явно свидетельствует о преднамеренности действий. Да и устранение потом своего невольного соучастника тоже не похоже на случайность. За что вы его убили? Он тоже стал вам угрожать? Как он вас связал с убийством? Ведь вы же наверняка ему изначально что-то менее криминальное рассказали, объясняя, для чего вам понадобились его услуги?
Ильин снова провел рукой по лицу, ответил:
– Про роковую страсть придумал. Я же на встречу с ним ехал, чтоб сотню обещанную отдать – да и все. А он пришел заведенный, ершистый, начал кричать, что денег ему не надо, имя его честное ему дороже и что убийцу он покрывать не станет. Какого, говорю, убийцу, что ты несешь, проспись ступай. А он в ответ, что, мол, с вечера не разговлялся, глоток, мол, в горло не идет от осознания всего ужаса. И опять про имя Северского, которое он не позволит в крови марать. Я даже его за лацканы потряс, чтоб хоть чуть эту словоохотливость поубавить. Ну он и спокойно так мне прямо в лицо заявляет, что видел вас в участке, когда к брату жены покойной заходил, и на него озарение снизошло. Что я, может, и не убийца, а все ж дознанию нелишним будет знать, где я вчера ночью был и для чего он, артист, три часа с фальшивой бородой в театре просидел. И руки мои так аккуратно от пиджака оторвал и зашагал через мост. И я затрясся аж, в глазах потемнело. Пронеслось в голове, что из-за одного негодяя я дочь потерял и убийцей сделался, а из-за второго и меня семья потеряет, по миру пойдет, пока я на каторге кайлом махать буду. И как в тумане все. Помню только, как склонился над ним, а он уже и не дышит. Как через перила перевалил его – помню. Всплеск этот в ушах до сих пор стоит. Очнулся только у конторы уже. Александру Николаевичу про собаку сообразил сказать. – Помолчал, глядя на руки, продолжил: – Думал, не усну. А не поверите: только голову на подушку опустил – и как умер. Матушка-покойница снилась. Как будто сидит она в саду под яблоней, молодая, красивая, в белом платье и шляпке кружевной. Столик перед ней летний, плетеный, чай на нем, самовар, мед блестит, как янтарь. Помните, Александр Николаевич, янтарь – мы в Риге видели в девятьсот четвертом, когда станки встречать ездили? И сидит, значит, матушка за столиком этим в кресле и что-то на пяльцах вышивает. Оглянулась на меня, отложила шитье и зовет: «Антошенька, сынок». И рукой машет. А я маленький, в матроске, и с другого конца сада бегу к ней – а добежать не могу. Ноги как ватные, и будто не воздух кругом, а вода, не растолкать грудью, сил не хватает. И солнечный зайчик от самовара прямо по глазам. Так до утра и не добежал. Проснулся – солнце на подушке… Что же будет теперь?