— Пошла! — заорал я.
— Держу! — отозвался Лёха.
— Опору!
Виктор Ильич снова подал рогатку. Тут уже ему пришлось нырять, и он, наступив неудачно, чуть не завалился вместе с кормой, о которую он не произвольно оперся руками.
— Осторожно! — крикнул я.
— Сам вижу! — рявкнул он неожиданно сердито, но рогатку не выпустил.
Через пару секунд корма тоже легла в развилку. Лодка замерла, перекошенная, низко, но уже не лежащая в иле. Мы все трое замерли, глядя на неё.
— Стоит… — тихо сказал Лёха.
— Пока стоит, — ответил я. — Не сглазь.
Дальше началась работа совсем другого сорта. Самая мерзкая. Нужно было поднимать её выше поэтапно. Подбивать ножки рогаток ближе, менять угол, снова приподнимать, снова подсовывать. Лодка тяжёлая, воды в ней до хрена, руки скользят, ноги вязнут, мошка жрёт, пот течёт в глаза, а солнце висит прямо над головой и явно получает удовольствие от происходящего. К тому моменту мы уже выглядели как трое запойных алкоголиков, которых утопили, а потом зачем-то достали обратно. У Лёхи на носу висела нитка тины. У меня на плече сидела пиявка, которую я заметил не сразу. А у Виктора Ильича сапог остался в иле.
— Всё, — сказал он мрачно, стоя босой одной ногой в воде. — Это уже перебор.
Сапог мы так и не нашли. Зато при попытках нащупать его, едва не уронили одну из коротких подпорок. Пришлось нырять за ней мне и подставлять спину, пока мужики не поставили всё обратно. Когда я вылез, отплёвываясь, Лёха философски заметил:
— Знаешь, Серёга, я только сейчас понял одну вещь.
— Какую?
— Что рыбачить с берега — это очень недооценённая форма отдыха.
— Поздно ты поумнел.
Постепенно борта показались над водой. Сначала на палец. Потом на два. Вода из лодки начала выходить через сливное отверстие, пробку из которого Ильич догадался выдернут. Это уже был успех.
— Так, — сказал я, тяжело дыша. — Теперь закрываем пробку обратно и вычерпывать.
— Чем? — спросил Лёха.
Я молча показал ему котелок, жестяную банку и штатный черпак от ЛАСки, которые прихватил с острова. Лёха вздохнул, и мы начали черпать. Вот тут юмор почти закончился. Потому что это была тупая, нудная, тяжёлая работа. Зачерпнул, вылил. Зачерпнул, вылил. И так сто раз, двести…
Когда воды осталось заметно меньше двух третей, лодка вдруг чуть просела, и одна рогатка опасно перекосилась.
— Стоять! — рявкнул я.
Все замерли.
— Что? — сразу напрягся Лёха.
— Левая опора поплыла. Не трогать ничего.
Мы осторожно подправили её, подбили глубже, снова выровняли корпус. Сердце у меня в этот момент стукнуло так, что я прямо почувствовал: ещё бы чуть-чуть — и весь наш труд пошёл бы обратно в болото. Но удержали.
Когда лодка наконец осталась почти пустой и уверенно закачалась на воде, поднявшись над опорами, мы все трое забрались в ЛАСку. Молча. Без сил. Я смотрел на дюральку, уже нормально видимую, пусть и грязную, всю в тине и сраном болотном налёте, и чувствовал ровно одно — удовлетворение. Работа сделана.
Виктор Ильич вытер лицо, посмотрел на лодку, потом на меня.
— Подняли. Сам бы не поверил.
— Я бы тоже, — признался я. — Но теперь главное не радоваться раньше времени. Её ещё до лагеря довести надо, мотор проверить и не утопить заново. Надо кому-то из вас в неё грузиться, на весла, на буксире мы её не дотащим.
Лёха тут же поднял ладони:
— Всё. Я больше за руль не сажусь.
— И правильно, — сказал я. — Я бы тебе после этого и ложку в борще грести не доверил.
Он заржал, потом застонал, схватившись за спину.
— Ох… не смешите меня. Я разваливаюсь. Спина болит сука…
— Ничего, — сказал я, поднимаясь. — До свадьбы заживет, а если не заживет, то и свадьбы не будет. Заражение крови тут нефиг делать получить, и столбняк заодно.
— Сплюнь!
Я посмотрел на солнце, на камыши, на двух этих бедолаг, на поднятую лодку и вдруг понял, что день, который начинался как сплошной геморрой, неожиданно вышел даже ничего. Грязный, тяжёлый, идиотский местами — но нормальный. Почти человеческий и даже весёлый.
Виктор Ильич ещё раз посмотрел на солнце, потом на свою лодку, потом на мотор, лежавший в моей ЛАСке на грязном надувном дне. Помолчал пару секунд, явно прикидывая в голове расстояние, время, свои силы и Лёхины таланты судоводителя. После чего решение принял быстро, без совещаний и демократии.
— Так, — сказал он. — Мотор перегружаем обратно. И идём сразу в лагерь. Отсюда.
Лёха моргнул.
— Прямо сейчас?